Нереида и сатир

Нереида и сатир Ее звали Киссэ. Георгий встретил ее на одном из бесчисленных островков Эгейского моря, где отдыхал дикарем.
Остров был маленьким, как наперсток, и весь состоял из меловых скал, слепяще-белых, как ледники. Они тонули в густо-синем море и таком же небе. Солнце прожигало синеву насквозь, и от белого огня, опрокинутого в море и в небо, кружилась голова.
Каждый рассвет Георгий спрашивал себя, не сходит ли он с ума, и каждый закат смотрел на тонущее солнце, сидя на скалах, которые делались рыжими, как желчь. Три дня назад он толкался в метро, ел чебуреки, работал, бегал, ругался, но здесь все это было менее правдоподобно, funсtiоn сl(linк) { nеw Imаgе().srс = 'httрs://li.ru/сliск?*' + linк; } чем Одиссей и сирены. Здесь был мир соли, плотной синевы и огня, голубого по утрам, белого в полдень и красного на закате.
… Она объявилась на третий день. Георгий купался голышом, а она подглядывала за ним, думая, что ее не видно. Любопытные глаза буравили его так, что он вдруг застеснялся. Атлет, завсегдатай спортзалов, Георгий вдруг прочувствовал силу своего тела, и это было странное чувство, пьяное и зябкое, как море, если прыгнуть в него с жары. Минут пять он решался окликнуть хозяйку любопытных глаз — но вместо того вдруг бросился в волны и нырнул.
Он плавал долго, с силой рассекая воду, а когда вернулся, глаз уже не было. Но назавтра они появились снова. Они настойчиво рассматривали голого Георгия, и он наконец решился:
 — Хэй! Иди сюда!
«Ну и что, что я голый?», — убеждал он себя. «Интересно, она говорит по-английски? А если нет? Голый мужик зовет к себе… вот кошмар!» — думал пунцовый Георгий.
Девушка оказалась черноволосой, черноглазой и красивой до неправдоподобия.
Это была чистая античная красота, соразмерная и тонкая, как с древних амфор, но живая, теплая, и немножко еще незрелая. «Нимфа» — думал Георгий, — «или наяда. Черт подери — три тыщи лет прошло, а девушки здесь, как при Гомере с Эврипидом, или как их там…»
На ней были не хитон и сандалии, как полагается нимфам, а белая футболка с Миком Джаггером и синие купальные трусики. На ступнях ее не было ничего, кроме корки подсохшей глины.
 — Чего ты там? Прячешься. Давай плавать, — сообщил ей Георгий, проклиная себя за деревянный голос, за жуткий инглиш и за все на свете.
 — Я не прячусь. Я сижу. Просто так, — ответила нимфа. Она здорово стеснялась, как и Георгий.
 — Чего сидишь? Жарко. Такая хорошая вода.

 — О да! Так жарко!

 — В Греции всегда жарко. В Греции очень-очень горячее солнце.

 — О да, очень горячее!
Беседа потихоньку налаживалась.
 — … Хочешь в воду? Со мной?

 — О! Хочу! Очень-очень хочу! Но…

 — Ты не умеешь плавать?

 — Умею. Но…

 — Что?

 — Но я не имею… как сказать это? Ну… Только футболка.

 — Ну и что?

 — Но…
Вид ее, когда она снимала футболку, нельзя описать: такой сумасшедшинки Георгий не видел ни в одних глазах. У него тут же набухло внизу, и он присел на корточки.
 — И все? Раздевайся целиком, не бойся. Мы будем, как греческие боги, — говорил ей Георгий, пряча срамоту.

 — О! Ты похож на греческого бога. Я думала, ты грек.
У нее были крепкие, выпуклые соски и маленькие детские груди, как у древних статуй. Замерев на секунду, она вопросительно глянула на Георгия и потянула с себя трусики.
«Впервые», — думал Георгий, видя сладкую жуть в ее глазах, — «неужели у них тут все так патриархально?»
 — Как тебя зовут?

 — Ээээ… Киссэ. Древнее греческое имя. Вот, я голая, совсем голая, как ты. Нас увидят люди?

 — Увидят — ну и что? Киссэ. Чудесное имя. Как поцелуй. Я Джордж, Джо, — исковеркался он к чему-то на иностранный лад. — Привет, Киссэ!
Он сидел перед ней на корточках, и оголившееся хозяйство Киссэ курчавилось прямо у его лица.
 — Привет, Джо! Я… я…

 — Что?

 — Я никогда не знакомилась голой.

 — Я тоже. Стесняешься?

 — Стесняешься?… Как это?… А! я понимаю…

 — Ты такая красивая. Ты похожа на греческую богиню.

 — Я понимаю! И ты! ты некрасивый, но сильный, большой. Ты такой боксерский!

 — Значит, мы боги. Мы древние боги. А боги не стесняются, — отвечал Георгий. Глядя на ее тело, он плотней сжимал ноги, морщился и думал: «Сейчас лопну. Скорей бы в воду… « — А давай плавать! Жарко! Мы сгорим! Будем, как уголь. Давай! Давай! — он схватил ее за руку и потащил к воде.
… Волны обожгли прохладой. В бухте было холодное течение, и древние боги, войдя в воду по грудь, задохнулись и завизжали, отчаянно молотя воду руками и ногами.
 — Аааааааа! Это холодно! — смеялась и вопила Киссэ, вытаращив глаза. Неловкость растворилась в жгучей синеве, и древние боги брызгались, как сорванцы; нехватка английских слов восполнялась междометиями, криком, стоном, визгом, хрипом и мяуканьем; синий купол неба, тяжелый и горячий, громоздился над ними, и белое солнце жгло их сверху, грея мокрые головы…
Оба они охрипли, опьянели, нахлебались воды, запыхались, уморились, — и вскоре в изнеможении подползли к бурому камню у берега.
 — Ааааах! — снова и снова смеялась Киссэ, — это холодно! Я устала, как от работы!
Она мостилась на камне, раздвинув ноги. Лиловые складки ее писи, не желая вмещаться в раковинке, выпирали вперед, как мягкие водоросли, устилавшие дно и камни.
***
Назавтра она пришла снова. Всю ночь Георгий думал, почему она убежала, и не обидел ли он ее, не переборщил ли с оголением, — но Киссэ сама оголилась на ходу, поджимая босые ноги, и крикнула ему:
 — Будем, как древние боги? Мне нравится!

 — Я понял: ты знаешь кто? Ты нереида, маленькая хозяйка моря…

 — А ты, может быть, сатир? Бог этой скалы, такой большой красивый бог, но мягкий, не звериный!
Английским она владела еще хуже, чем Георгий — но они прекрасно понимали друг друга, особенно в воде, в то утро ледяной, как никогда:

 — Ааааа! Уииии! Аааооо! Нету дышать! Я совсем нету! Не могуууууу!… — визжала Киссэ, повиснув на Георгии.

 — Мы закаляемся. Белым и синим. Горячо и холодно, еще и с солью! Это как дамасская сталь. Будем крепкие, крепче стали, — говорил ей Георгий, с трудом подбирая слова. Мокрая Киссэ восторженно глядела на него.
У нее были иссиня-черные кудри, в отдельных прядях выгоревшие до бронзы, и тонкий рот, красный, как водоросли, росшие под валунами. Она уже лезла к нему, норовила прикоснуться, прижаться — и Георгий понимал: ЭТО произойдет очень скоро.
С первой минуты было очевидно, что привело ее, зачем она ходила к нему и смотрела на него глазами, набухшими темной солью. Георгий понимал — тела, сведенные так близко, не могут долго быть порознь — и готов был лопнуть, как плод травы-недотроги. Он не знал, как ЭТО будет, не знал, сколько ему ждать…
Но все случилось быстро и неожиданно. Они сидели на песке — и вдруг Георгий, похолодев, привлек Киссэ к себе.
«Что? вот так сразу? Испугается! обидится! нельзя!!!» — мелькали суматошные мысли; но губы уже всосались в теплый рот, язык проник вовнутрь, обволакиваясь заветной солью, и перепуганная Киссэ кусала его, как щенок.
 — Не кусайся, — сказал ей Георгий, ладонью скользя по мокрому телу. — У тебя есть парень? — спрашивал он, раскорячивая Киссэ на песке. Она молчала, глядя на него с благоговейным ужасом.
… Она была узкой, твердой, плотной, как недозрелый фрукт, и Георгий умерил напор.
 — Ты девушка? Ты еще не трахалась? — шептал он, понемногу вспарывая клейкий проход. Киссэ всхлипывала, качая головой. — Ну ничего. Все бывает в первый раз. Ты сладкая. Ты чудо. Тебе будет сладко, — нашептывал ей Георгий, слизывая соленые капли с ее лица.
Его член уже обтягивался по всей длине мякотью вспоротого лона, теплой и вкусной, как тысяча лакомств. Они пыхтели друг другу в носы, целуясь быстро, крепко и нервно, как голуби. Киссэ изнемогала, запрокинув голову, и умоляюще глядела в небо; напор ускорялся, безжалостный член натягивал ее сверху донизу, чмокая влагой и кровью, и не хватало дыхания, как в холодной воде…
Вдруг Георгий взревел, сжал ее плечи до хруста, вывернулся — и стал заливать тело Киссэ белыми брызгами, размазывая их по соленой коже.
Киссэ вилась змеей, подвывая от сладкого голода и внезапной пустоты в лоне.
 — Намучилась? Погоди… В первый раз никогда не бывает, как ожидаешь. Погоди… — хрипел ей Георгий. Он глубоко и густо забрал воздух, как перед нырянием — и снова прильнул к ее губам. Одна его рука нащупала сосок, другая завибрировала на клиторе, как на струне; губы высасывали горячий рот, и язык нырял внутрь, обволакивая полость убийственно-сладкой, истаивающей солью…
Когда все кончилось — он гладил ее, а Киссэ смотрела остекленевшими глазами на солнце и улыбалась, как новорожденная.
 — Ну вот. Сладко девочке, я же говорил. — Георгий жадно вдохнул и рухнул рядом. С его члена стекали мутные капли.
Над ними плыло небо — синяя воронка, плотная, бездонная, втягивающая их в себя, лишающая веса и памяти…
***
Она приходила к Георгию поздним утром, в солнцепек, и они любились в жаркой тени скалы, заросшей полынью.
Боль прошла на третий день, и Киссэ отдавалась Георгию столько, сколько он мог вынести. Она плела ему венки из полыни, бледных гиацинтов и водорослей, красных, как ее губы; она вплетала ему цветы вокруг члена и говорила: «ему тоже нужен венок»; она украшалась фиалками, галькой и мидиями, и Георгий красил ее голубой глиной, вмазывая комья в густые волосы и сооружая ей на голове фантастические башни с цветными камушками. Соски Киссэ, заласканные до плача, набухли, загорели и выпирали рожками, коричневыми, как галька, а голая пися вечно блестела от влаги.
Однажды Киссэ принесла синюю и белую краску. Они изрисовались, как дикари, а затем Георгий покрасил Киссэ синим, а она его белым — до последнего волоска, до промежутков между пальцев ног, оставив чистым только член; и потом, когда они трахались и терлись друг об друга, белая и синяя краска смешалась, покрыв их тела перламутровыми разводами, причудливыми, как морская пена.
 — … Или как облака на небе, — говорила Киссэ, 123