для угля и выходит с ведром из квартиры. Чувствуя себя посвежевшей и мурлыча песенку, она впри-прыжку сбегает вниз по лестнице. Сознание, что муж уже ушёл, придаёт ей дополнительную радость. В подвале она вынимает из кармана своего халата ключик, открывает им висячий замок и наваливается на деревянную дверь, а когда та открылась во внутрь, оглядывается вокруг, наклоняется и зачёрпывает ведром лежавший в куче кокс.
Сверху донёсся звук захлопывающейся двери.
Когда она собралась, было, покинуть подвал с наполненным угольным пакетом, то нос к носу сталкивается с появившимся как раз в этот момент из-за угла Фрицем Роггацем.
Доли секунды стоят они рядом, ошеломлённо уставясь друг на друга.
Фриц отстраняет порожнее пластиковое ведро и пристально и даже дерзко смотрит женщине в глаза.
«Он словно раздевает меня своими глазищами, по-хотливый олух», — едва успевает подумать Гизела, приот-крыв губы, чтобы сказать что-нибудь, как чувствует его теплые ладони на затылке и — совсем неожиданно — его игривый язык во рту.
Её кидает в трепет.
«Как же нежен он… И как свербит это?»
Языки находят друг друга.
Гизела закрывает глаза. Одни его пальцы щекочут ей затылок, большие же гладят её подбородок.
Она открывает глаза, узнаёт своё лицо в его зрачках, выскальзывает из его объятий и делает шаг назад. «А теперь самый черёд хлестануть его».
Едва задумано, тут же выполнено: Пум!
Он отшатывается и отталкивает Гизелу, схватив её за кисти рук, так что ведро с коксом грохается на каменный пол.
«Ой, что же это я делаю… Собственно, всё же было отлично… Жаль… Хайнер где-то бегает за чужими… Понятно, не отвали он, не стояла бы я сейчас тут перед искушением… Ну что ты скалишься на меня? Скажи же что-нибудь… Попроси прощения, что ли».
Между тем он, обвив её одной рукой, снова привле-кает её к себе.
«Нахал… чудовище… Ну, подожди, сейчас хватану тебя… Да… Как же ты горяч… А уж похотлив как…»
Полная возбуждения, видя чувственный взгляд муж-чины, его влажный рот, она пытается отклониться назад верхней частью туловища. И снова трепет пробегает по ней, когда его свободная рука, проникнув в вырез её халата, нащупывает там выпиравшую из бюстгальтера спелую плоть.
«Так можно и… Нет! Не стану я изменять!… По край-ней мере сейчас… Что же это со мной происходит только?… Щекотно, но так сладко… Ну же, Гизела… владей собой! Ничего такого ещё не случилось. Такой нахальный. Что всё это значит? Видно, ходок он ещё тот… И должно быть очень я ему нравлюсь… Хайнер уже давно ничего больше не говорит о любви… Этот же дей-ствует здесь… Даже в подвале… Да, это насилие — почти, почти… Как… как он целует? Я вот-вот сломаюсь… Больше собой не владею… Чего ещё ждать от жизни?»
Такие мысли кружатся у Гизелы на грани подсознания в то время, как его язык играет её открытыми губами. Но вдруг все мысли куда-то исчезают. Только щекотание… щекотание, сладостное щекотание. И она, прижавшись к нему, пылко отвечает на его поцелуи.
«Спокойно, Фитти… не будь столь грубым!»
Фрица же мучительно переполняет следующее: «Она выводит меня из себя… Вот женщина! Дедушка Ваг-нер говорит, у неё нет мужиков. Мне нужно только ещё более разгорячить её, пока она не даст мне отмашку».
Пальцы мужчины, скользнув мимо бюстгальтера, заиграли на оголённой плоти живота, тихо и нежно тиская его.
А мысли таковыми: «Не будь груб, Фитти, только не поддавайся целиком своей страсти… Спокойней… Спокой-ней, Фитти… Иначе это выйдет боком… Классная баба!… Но аккуратнее, не зарывайся слишком… Впрочем, она меня сейчас вот-вот заставит потечь… Да, эта похотливая Ленц со всеми своими причудами меня доконает».
Дабы не задохнуться и перевести дыхание, они раз-мыкают свои уста, не отрывая в то же время потяжелевших взоров друг от друга.
И первым словом, вырвавшимся из её уст, было:
 — Идём!
И приходит в ужас от своего решения. «А что если Хайнер вздумает продемонстрировать, что он образцовый супруг, и заявится домой раньше обычного? А Томас?… О, господи, Томас…»
И тут её осеняет настолько блестящая мысль, что она, расхохотавшись в лицо стоящему перед ней мужчине, предлагает:
 — Приходи на чердак!
Его светлые глаза словно кинжалом пронзают её.
С разгорячёнными щеками и совершенно открытым для его полных надежд глаз отворотом халата Гизела Ленц шаловливо грозит указательным пальцем, показывает на потолок, как бы просверливая его, и, перебирая пальцами, изображает лестницу, ведущую на чердак, где, как она неожиданно вспоминает, валяется старый матрас.
От избытка чувств Фриц Роггац хрипло бормочет:
 — Приду куда угодно, если ты только захочешь этого. Я люблю тебя…
 — Не ври! — говорит она. — Ты же волочишься за Утой Саборовски. Вот действительно девушка — облизнёшься…
 — Вот только прокурор всё ещё водит её под ручку, — ухмыляется светло-рыжий футболист.
 — Здесь у тебя гораздо более возможностей закрутить мне мозги, свести с ума, сделать идиоткой. Когда я встречаю тебя на лестничной площадке… Уже только погрезить о тебе приятно…
Затем она стремительно схватывает пакет с углём и удаляется.
Фриц же остаётся, чтобы взять уголь из того подвального отделения, что принадлежит Вагнеру. И думает: «На чердаке… О, господи, на чердаке? В ноябре там должно быть совсем уж холодно. Солнце светит, но не греет, и мне следует позаботься о том, чтобы нам было тепло. В стоячку? А, всё равно… Дедуле я скажу, что мне надо сходить в профсоюзную пивную и потому… шикарно одеться…»
Воспоминания о первой любви работника На-родной полиции
Перед его умственным взором предстала Эвелин, которую он полюбил, когда ему было 18 лет. — 
В ночном зимнем лесу с неба хлопьями падал снег. Красивая руководительница торговой организации в шубе, Эвелин, прислонённая к дереву молодым фольксполицаем, издавая стон, тянула его голову к себе вниз и целовала его. При этом шапка Фрица Роггатца соскочила с него и упала в снег.
Ах — что он испытал при первом поцелуе! Что может быть прекраснее девы, когда мужчина впервые в её объя-тиях и она посвящает его в тайну поцелуя! Голова юноши пошла кругом.
Эвелин затеребила пряжку от своих брюк. Фриц помог ей расстегнуть и снять их. Она повесила всё это хозяйство за стягивающий их ремень на шею и с яростным нетерпением стала стаскивать трусики. Некоторая задержка произошла, когда те зацепились за высокий каблук одной из бальных туфель, она вынуждена была поднять правую ногу, но так вот сразу же отцепить не получалось, пришлось снять и бросить на снег саму туфлю.
Дрожа от холода и желания, Эвелин юркнула ногами сперва в одну брючину, потом в другую, снова прислони-лась к дереву и расстегнула его коричневую форменную шинель. А мгновение спустя её пальцы ласково овладели тугой выпуклостью в его штанах.
Руки красавицы-девицы открыли прореху, а низ живота задвигался вперёд и назад в поисках пениса, и когда обнаружил его, твёрдого, то вобрал во влажное ло-но.
В последствии, при повторении номера, мех её шубы послужил в качестве подстилки…
«Было ли тогда холодно? Чувствовал ли я холод? Или Эвелин?… Эта горячая Эвелин. Кроме насморка никаких последствий не было…»
«А если он не придёт?»
Гизела возвращается к себе в квартиру и закрывает за собой дверь. «И как это меня чуть не… привести его сюда? Ведь я порядочная жена и — мать. А приглашение на чердак? Ничего такого… Я так дёшево не продамся».
Она открывала окно кухни.
 — Томас! Играй, дорогой, играй. Меня не зови. Мама будет на чердаке развешивать бельё. Хорошо?
 — Окаy, — кричит малыш снизу и продолжал бегать на-перегонки со своими дружками по сухой траве.
Себя же Гизела испуганно ловит на мысли, что всё обставляет как надо для предстоящей измены. И тем не менее позволяет халату соскользнуть со своих бёдер и приспускает наполовину шёлковые трусики. «Да и какое это может иметь особое значение для меня? Мне это в тягость не будет. А он, должно быть, здорово изнемог! Истёк поди! Я сделала его… Как он сказал? Ах да… слабоумным сделала я его… Ещё бы: едва он всё разглядел… как я сбежала. Немудрено опять измучиться. Правда, он может помочь себе самому рукой… Какая наглость, в подвале!… Да, пусть теперь поплатится, заплатит за это, бродяга… Уж лучше я потом отыграюсь сама на себе, как только снова окажусь одна на кушетке…»
Однако вопреки этому ходу мыслей она скрупулёзно моет стыдные части своего тела над раковиной, для чего ей приходится привстать на носках. «На коленях придётся ему клянчить у меня о какой-нибудь любовной малости… И только о малости. Да… я буду суровой… Слабый пол? Не смешите меня…»
Трусики летят в конструкту около раковины. Гизела меняет домашние башмаки на туфли с высокими каблука-ми. Теперь её одеяние состоит из пояса с прикреплёнными к нему нейлоновыми чулками, а сверху распахнутого сине-чёрного халата.
Таким образом снаряжённая, — да два одеяла в охапке, — она потихонечку направляется на чердак.
«Ах, как романтично!», думает она. «А если он не придёт, подумав, что я сказала в шутку, будто стану здесь ждать его?»
Взгляд её ищет матрас. В проникающем через слуховое окно солнечном свете можно увидеть тонкий слой пыли.
Внизу хлопает верь. «О. господи — он действительно идёт!»
Но Фриц Роггатц, насвистывая, сбегает вниз по лестнице!
Пенг!»Сбежал! Так что же это вообще значит? А я что же? Не могу больше возбуждать? Но ведь стоял же он у него в подвале… Да, этот ветреник на самом деле оказался слишком резвым. Так тебе и надо, Гизела, не ходи на сторону! Но если бы он пришёл, то уж поплясал бы. Досталось бы ему». И своенравно топает ногой: «Гов-но!»
Так, одинокая и покинутая, и стоит она на чердаке дома 16 на Лилиенштрассе, не зная, что делать.
И вдруг слышит шорох. Дверь тихо открывается. И в ней стоит он. В пальто спортивного покроя

Страсти-мордасти или шпионская любовь

В Постели Сорокалетней Наставницы

POV — Ты Негр