и фетровой шляпе на голове.
«Давай же… Разве ты не хочешь?»
Гизела, покраснев, несколько судорожно хохотнула. Только сейчас до неё доходит, что он разыграл комедию перед своим любопытным квартирохозяином Вагнером.
Фриц подходит к ней. А она, истомившись, забыв и думать о том, чтобы лицезреть молящего на коленях о любви мужчину, подаётся назад к старому матрасу, на котором только что разложила одеяла.
Его одежда и её халат летят на бельевую веревку.
Словно парочка, которая давно друг друга знает, они отважно укладываются рядышком на матрас, прижима-ются друг к другу и укрываются для теплоты одеялами.
Ее туфельки лежат с краю матраца.
Обнажённый сильный мужчина накрывает её своею грудью, берёт руками её голову и целует в рот. Языки вы-делывают некий характерный танец. Надеясь, что её чув-ственность проявит себя и при закрытых веках и ресни-цах, он наносит ей нежный поцелуй в очи. Его рот интенсивно рыскает по курносому носику, горлу, заманчивым бастионам её груди, пупку, плотной округлости мягкого живота, срамным волосам последнего края.
Пальцы раздвигают срамные губы. Язык мужчины встречает там, над входом в самое желательное и дорогое для данной позиции, — маленького красного братика. А пока он размеренно скользит по клитору, правый указательный палец водит ласкательно по левой, большой и влажной срамной губе. Холм Венеры вздрагивает, и Гизела, застонав словно от боли, и с испариной на челе, глаза держит открытыми. Но видит только рыжие волосы возлюбленного, уже давно с одеялом на плечах переместившегося свои колени с матраса на пол.
Трепещущими руками она касается головы мужчины.
 — Давай же… войди в меня… Разве ты не хочешь?
Фриц весьма-весьма охотно исполняет её желание. И они сливаются в одну пульсирующую гору под одеялами. Колоритная натура получилась!
Под неторопливыми но мощными толчками Гизела припоминает о своём вчерашнем сновидении.
«Бог ты мой… мой сон… на яву… теперь… Ооо… ты дикарь!»
 — Тебе хорошо, сла-адкая? Я ебу-у с удовольстви-ем… Ты-ы класс…
 — Еби… еби меня… бешено… совсем… Сладкий…
Фриц уже не целует её. Медленно и глубоко вонзает он твёрдый член ей во внутрь. При этом руками упирается в матрас рядом с её плечами, избегая взгляда её почти черных глаз, заставляя себя сконцентрироваться на паутине между стеной и чердачным покрытием.
И думает о Марко Лукиано, который имел листок не-трудоспособности и заменялся на должности навалопогрузчика недостаточно сильным Юргеном Нойманном. «Ударника надо поощрять всегда. А он лопату в свои руки берёт неохотно. С охами и ахами. И только затрещинами его можно заставить, в самый последний момент, когда локомотив
поставлен во главе поезда. Но содержать в чистоте навалопогрузчик? Дырявый мешок…»
Мысли занятого совокуплением мужчины переносятся к последней игре в футбол: «Мои два гола оказались решающими, говённая игра… Но два очка на выезде… Все же, это что… Теперь мы находимся в середине таблицы… Триста пять вагонеток я нагрузил вчера. Если Вальтер одолеет ночью двести пятьдесят, мы заимеем в пятницу более 1000 вагонеток… Это недостаточно для денежной премии… Как эта Ленц подмахивает! Не, Фитти… Не думай об этом. Ты же хочешь отделаться только одним номером… Завтра игра… И было бы прекрасно обойтись одним, но долгим… Прекрасно… столько времени… Пусть ей подольше запомнится это драинье на чердаке… О, господи, ну и еблива же она… Не сбиться бы с ритма… Вчера свидетель Иеговы был один на стройплощадке. Мусор до сих пор не убран… Так что должен был приводить в порядок без напарника… Хайнер был пьян в стельку. Поэтому сейчас подо мной и находится его краля… Кричит… С ней это происходит небось уже во второй раз. Удар, ещё-ё удар… теперь побыстрее.
 — Ты не любишь меня… О, о чём ты-ы думаешь… ? Поцелуй меня… И не смотри все время куда-то мимо… Ты сладкий.
А Фриц уверившись, что его оргазм, так долго не на-ступавший, вот-вот даст о себе знать, наконец отбрасывает все посторонние мысли… Инстинкт руководит им. Его язык устремляется к ней в рот, и Гизела пробует на вкус собственную слизь. Теперь Фриц вгоняет в неё сильнее и быстрее: Вперёд — назад, вперёд и назад, вперёд и — снова назад. Несмотря на её влагу, он чувствует, как мышечное кольцо во влагалище судорожно сжимается вокруг пениса, так — будто Гизела ни за что больше не хочет выпускать его из себя.
 — Прысни, пры-ы-ысни в меня!
Боль отражается в её взгляде. Широко раскрытые глаза вплотную перед его дикими светлыми глазами.
И оба они стонут — шипят — чавкают — бухают.
 — М-м-м — м-м-м — м-м-м, — изливается, напрягшись всеми мышцами, атлет.
Пальцы вцепились в дивную попу Гизелы и — ещё бо-лее увеличивают её опьянение.
Это зрелище для дедули оказывается чрезмерным.
Дедушка Вагнер, несмотря на все хитрости своего постояльца, словно шпион не выпускавший его из своего поля зрения и тихими шагами проследовавший за ним к чердаку, прикладывает ухо к дверной филёнке и застывает на лестнице, весь в ознобе, с полыхающим лицом. А потом, спускаясь в квартиру, думает о Паулине. Свою жену он находит на кухне. Она стоит у раковины и чистит вымытую под струей воды картошку. Эрнст подкрадывается к ней сзади и щиплет её за задницу.
 — Ах, Паулинхен, знаю, ты ничего против не имеешь. Мне-е также не помешало бы разок.
 — Ты всегда так квакаешь, когда хочешь опрокинуть рюмку, — поучает жена. — О, господи, ну и видок у тебя, будто ты уже принял одну. Эрнст, где ты был?. Шнапсик у тебя в чести; да вот только моему Оллеру надо похоже так много, что его выворачивает наизнанку. И не известно, умрёт ли он или останется живым.
 — Ничего я не пил… Думал… почему бы нам разок не сделать… Уже давно это… Почему бы это не заладить се-годня? Мы ведь оба всегда были не прочь… И никогда не нуждались ни в каких просветительских иллюстрациях. Не так ли, Паулихен… ?
Паулина резко поворачивает голову и недоверчиво глядит на разрумянившееся лицо спутника жизни, который отважился прижать свой живот к её седалищу.
 — Эрнст! — это звучало словно крик. — Неужто это правда?
Она отступает от старого Эрнста, берёт его морщинистое в руки и смотрит на него как на существо с другой планеты.
Он улыбается — слегка стыдливо и поигрывая в кар-манный бильярд.
Тут старуха, взглянув сверху на его ширинку, неприятно смеётся.
 — О, господи, о, господи… Эрнст, тебе уже с этим не справиться, нет…
 — Он уже наполовину стоит, — горячится старый мужчина, вдохновлённый «может быть» Фитти.
 — Может быть, но таким ты его внутрь не вставишь. Вспомни о твоих последних попытках.
 — Сейчас я сделаю его совсем твёрдым, причём до-вольно легко. Давай-ка — раздевайся до гола… Мне надо взглянуть на твою старенькую мышку, и тогда я стану ещё твёрже…
 — Хватит, Ольше!
Внезапно её осеняет:
 — Скажи-ка, парень, действительно Фрицхен забрался на Линц? Ты что-нибудь видел или слышал?
 — Нее — я… я только вспомнил о нашем прекрасном времени. Разве плохо было? — остаётся невозмутимым старик.
 — Ну, ты даёшь, тебе надо поинтересоваться у вра-ча, откуда у тебя так стоит. Тут без Фритцхена всё же не обошлось. И вот ты теперь квакаешь… Ну что хорошего будет, если мы возбуждаемся от такой малости?
 — Ничего себе малость? Взгляни…
 — С таким, как этот, пистон у нас авось ещё получится, — весьма решительно заключает старая дама. — Но как? Как бы нам всё не испортить.
Сказав это, она насухо вытирает себе руки о фартук; так как от удивления она забыла сделать это раньше. Только капли воды поблескивают теперь на линолеуме.
 — Конечно, в следующий раз я спрошу дока, — соглашается хозяин.
И вынимает руку из кармана.
Она взирает на разрез брюк и не обнаруживает никакого — даже легкого возвышения. И тут старикам становится смешно. Хотя сегодня никакого секса не получилась, они пребывали в радостном настроении.
Тем временем Фриц Роггац, постоялец, на цыпочках покидал дом, чтобы теперь в самом деле навестить проф-союзный трактир «Фортуна».
А во втором этаже дома на Лилиенштрассе 16 Ги-зела Ленц хлопочет за туалетным столиком, тщательно обследуя с помощью зеркала нежелательные свидетельства на своём лице и прежде всего лихорадочные красные пятна на щеках. Приводит в порядок растрёпанные волосы, расчёсывает слегка слипшиеся на лбу локоны. Но вот уж больно подозрительно блестят прекрасные угольно чёрные гла-за. Так что, чтобы выглядеть опять нормально, надо охла-диться, убеждается она.
«Его взгляд раздевал меня», вспоминает Гизела.
«Ну не дрянь ли я? Ух — почему я сделала это? Рань-ше же и в мечтах об этом помыслить не могла. Я просто вынуждена была пойти на это — ну конечно. А каким твёр-дым он оказался… , о, господи. А у Хайнера? Каким же измочаленным был он оба последних раза».
При прощании Гизела разрешила Фрицу снова совершить подобное в понедельник. Он намеривался получить отгул за две когда-то сделанные сверхурочных работы.
Чтобы быть здесь в половине первого.
Хайнер, который имел привычку в будке выездных ворот выкурить сигарету, появлялся после утренней смены лишь около трёх часов.
От сладкого предвкушения Гизела приходит в трепет. «Фриц сможет пробыть у меня целый час. Мы расположимся на кушетке. Будет тепло, даже очень. Томас… Этого я отведу до полудня к старикам. Он уже давно не видел мамулю. Слава богу, что у нас нет никаких соседей, а квартира рядом с Вагнерами пустует. А Радке с их тремя уже большими озорницами занимают обе квартиры внизу… Эти ничего не усекут… И чего этот олле Радке всегда таращит на меня глаза? Как если бы он уже вставлял его в меня. Тоже мне: штейгер… Небось, никакой твёрдости в кости…»
Внезапно ход мыслей её меняется. Гизела вспоминает, что ей нужно ещё сбегать в потребительское общество.

Горячий вихрь

Моя девушка Аня

Пьяный куколд