моей веры!»
Он вошел в нее снова, и на этот раз это было еще жестче, еще глубже. Он одной рукой прижимал ее к столу, а другой… его пальцы сомкнулись на основании ее рога. Это было интимнее, чем любое другое прикосновение. Рога дринейки были сакральны, символ их расы и связи с магией. И сейчас он держал ее за рог, как вожжи, управляя ее телом, направляя каждый ее толчок, каждый стон.
«Не останавливайся!…» – это был уже приказ, но приказ, полный похоти. Её голос звучал хрипло и властно. – «Докажи, что ты не только на убийство способен!»
Ирель взвыла от наслаждения, когда он начал двигаться. Его толчки были яростными, резкими, почти болезненными. Он вбивал ее в стол, его бедра с грохотом ударялись о ее ягодицы. Эта грубость, это абсолютное доминирование заводили ее до безумия.
«Да-а-а! Вот так! — закричала она, ее голос сорвался. — Не жалей меня! Дай мне всю свою ярость!»
Малкор не заставил себя просить. Он начал двигаться, задавая быстрый, неистовый ритм. Его бедра с грохотом ударялись о ее ягодицы, ее тело раскачивалось вперед-назад под его напором. Он держал ее за бедра, но этого было мало. Его взгляд упал на ее рога — изящные, похожие на резной аметист, исходящие от макушки. Символ ее расы, ее связи с магией. Символ всего, что он презирал.
«Да! Вот так! Держи меня за рога! Трахни свою святую шлюху! — кричала она, ее голос хрипел. — Покажи мне, на что способна твоя скверна!»
Одна его рука отпустила ее бедро и поднялась вверх. Его пальцы сомкнулись на основании ее рога. Это было интимнее, чем любое другое прикосновение. Он держал ее за рог, как вожжи, как рукоять. Ирель замерла на мгновение, почувствовав это новое, сакральное унижение и порочное возбуждение.
«Да… — выдохнула она, ее голос был полон какого-то благоговейного ужаса. — Держи меня за рога, еретик. Управляй мной. Покажи, кто здесь господин».
«Молчи! — рычал он, дергая ее за рог и заставляя выгибать спину, входя в нее под новым, невероятным углом. — Ты здесь лишь для того, чтобы принимать мой член и кричать от наслаждения».
«Я и кричу! — вопила она в ответ, ее тело трепетало от каждого его толчка. — Ан’кир! Какой же он огромный! Ты разрываешь меня на части! Трахай свою святую шлюху! Вытрахай из меня всю праведность!»
Ее слова подстегивали его. Он трахал ее с яростью, которую не испытывал даже в самых ожесточенных битвах. Он держал ее за рог, направляя каждый удар, каждый стон. Его другая рука отпустила ее бедро и обхватила ее грудь, сжимая упругую плоть, щипая и дергая ее сосок.
«Твоя грудь… — хрипел он. — Такая маленькая и упругая. Она создана для того, чтобы ее сжимали, пока тебя трахают».
«Да! — она сама прижала его руку к своей груди сильнее. — Сожми ее! Сделай мне больно! Я хочу чувствовать тебя везде!»
Ее глаза сияли, буквально излучали свет. Яркое, серебристое сияние лилось из них, освещая пыльное подвальное помещение. Свет не гас в ней; он переполнял ее, реагируя на каждое движение, на каждое слово. Казалось, он питался ее экстазом.
«Ты кончишь для меня, дринейка, — рычал Малкор, чувствуя, как его собственная ярость и страсть достигают пика. Он тянул ее за рог на себя, заставляя ее выгибать спину, и входил в нее под новым, невероятным углом. — Ты кончишь, когда я прикажу! Ты забудешь о своем Свете на моем члене!»
«Заставь меня! — вопила она в ответ. — Заставь меня кончить! Я требую этого! Я хочу этого! Ты… ты великолепен! Твой член… он творит со мной чудеса!»
Ее слова, ее признания были для него сильнейшим афродизиаком. Он видел, как ее тело напрягается, чувствовал, как ее внутренности начинают судорожно сжиматься вокруг него.
«Кончай!» — проревел он, и это было заклинание, приказ, молитва.
«Кончаю!» — закричала она в ответ, и ее крик был светел и ужасен.
Оргазм накрыл их одновременно, сокрушительный, как удар молота, и яркий, как вспышка святого огня. Малкор, с последним, сдавленным стоном, излился в нее, заполняя ее своим семенем, чувствуя, как ее тело бьется в конвульсиях, выжимая из него все до последней капли. Свет, исходящий от ее глаз, стал ослепительно белым, на мгновение озарив всю часовню, а затем погас.
Он вытащил из нее и, шатаясь, отступил. Его ноги подкосились, и он тяжело рухнул на пол, прислонившись спиной к разбитому алтарю. Он был опустошен, выжат досуха. Его могучее тело, закаленное в темных ритуалах, дрожало от напряжения.
Ирель, получив незабываемый оргазм, издала последний, долгий, затухающий стон. Ее тело обмякло на столе, безвольно, как тряпичная кукла. Ее грудь тяжело вздымалась, пытаясь поймать воздух. Она лежала без сил, ее серебренные волосы растрепались, а кожа лоснилась потом и его семенем, стекающим по внутренней стороне ее изящных, дрожащих бедер.
В часовне воцарилась тишина, нарушаемая лишь их тяжелым, прерывистым дыханием. Битва была окончена. Но кто в ней победил — тьма или столь уникально понятый Свет — было совершенно неясно. Ясно было лишь одно: их противостояние только началось.
Ирель, получив свою порцию неземного наслаждения, с последним, оглушительным воплем, обмякла на столе. Ее тело, еще минуту назад бившееся в конвульсиях страсти, теперь лежало совершенно бесформенной, прекрасной массой. Ее грудь тяжело вздымалась, пытаясь вобрать воздух в спазмированные легкие. Из ее растянутой, покрасневшей киски густой поток спермы снова вытекал на холодный камень стола, образуя под ней лужу. Она не могла пошевелиться. Она не могла даже думать. Она просто лежала, ощущая каждую клеточку своего тела, каждый нерв, которые пели хвалу Свету, проявленному через самую темную, самую сладкую из возможных молитв.
Ирель закрыла глаза, и, казалось, погрузилась в сон, или в глубокую медитацию, ее тело наконец-то нашло покой. Малкор продолжал лежать и смотреть на нее. На эту загадочную, ненасытную служительницу Света, которая в порочном акте нашла свою самую искреннюю молитву. И он понимал, что эта ночь далеко не окончена. Ее вызов был принят. И он, Малкор, чернокнижник, не знал, что страшнее: уничтожить ее… или не суметь удовлетворить ее в следующий раз.
—— —— ——
Ирель сначала лежала на животе, раскинувшись по полированной столешнице, как жертвоприношение. Ее сиреневая кожа была влажной и покрытой легким перламутровым налетом пота. Длинные, белые, как лунный камень, волосы растрепались, и несколько прядей прилипли к ее щеке и могучему рогу. Ее мощные, но изящные ноги были раскинуты в бессилии, а на бедрах и ягодицах, идеальной округлой формы, проступали красноватые следы от слишком сильных объятий — отпечатки страсти, что бушевала здесь несколько минут назад. Она была поебана, совершенно удовлетворена и без сил.
С тихим, хриплым вздохом она попыталась сдвинуться. Соскользнув со стола, она едва не рухнула на каменный пол, но успела ухватиться за край стола дрожащей рукой. Она встала, опершись о него всем телом, ее спину выгибала изнурительная усталость. Она еле стояла, затраханная и растрепанная, но даже в этом ее прекрасное тело, дарованное Наару, было смертоносным соблазном.
Высокая, упругая грудь, эти две чаши идеальной формы, тяжело вздымалась, и на их вершинах твёрдые, похожие на шёлк тёмного аметиста соски, всё ещё были чувствительны к малейшему дуновению воздуха, наливаясь кровью и призывая к новым ласкам. По ним, как и по всему её телу, прошлась история минувшей ярости — следы зубов, синяки от сжимавших её с мольбой пальцев.
Её талия, осиная, невероятно хрупкий изгиб между могучей грудью и соблазнительными бёдрами, всё ещё хранила отпечатки рук, которые сжимали её, пытаясь обуздать неистовый ритм. А ниже… А ниже её тело расходилось двумя округлыми, гладкими и упругими бедрами, на которых проступали багровые отпечатки пальцев. Они вели взгляд в самую сокровенную точку, в ту самую «тень», теперь воспалённую, влажную и всё ещё пульсирующую смутным, обещающим новую пытку ритмом.
Серебряные волосы, обычно убранные в строгий пучок, растрепанным водопадом спадали на плечи и спину, слипаясь от пота. Она опиралась о стол, её стройные ноги, сильные и гладкомышечные, подкашивались и дрожали, отказываясь держать тело, которое было уже не оружием праведности, а воплощением запретного плода.
Ирель пыталась отдышаться, поймать обрывки своей паладийской дисциплины, что уносились прочь, как пепел на ветру. Но когда она подняла взгляд, в её синих, как у дренея, очах не было ни раскаяния, ни стыда. Лишь мгла похоти, тёмный, ненасытный огонь, что выжигал всё святое. Её божественная, смертоносная плоть, пахнувшая грехом и силой, всё ещё манила и требовала. Кровь стучала в висках, и все мысли занимало лишь одно — не омыться от скверны, а утонуть в ней снова, завладеть, быть трахнутой, пасть ещё глубже, ощутив, как эти мускулы вновь сжимаются в страсти.
Голод не утих; он лишь разгорался с новой силой, требуя продолжения. И Свет, её верный спутник, не отвернулся. Он не был слепым морализатором. Он был силой, и он отвечал на её зов. Тёплое, золотое сияние струилось по её измождённым конечностям, не исцеляя усталость, но подпитывая желание. Оно наполняло её, заставляя кожу светиться изнутри, делая каждый изгиб её тела ещё более соблазнительным и смертоносным.
Она — не осквернённая святыня. Она — воплощённый грех, паладин, чья плоть стала оружием, а порочная страсть — молитвой. И Свет, вместо того чтобы осудить, вторил этой молитве, преломляясь в её похоти, делая её божественной и губительной. Её губы тронула улычка, обещающая, что эта ночь ещё далека от завершения.
—
Тишину в часовне нарушало лишь тяжелое, прерывистое дыхание. Малкор сидел на холодном каменном полу, прислонившись спиной к обломкам алтаря. Его могучее тело, закаленное в бесчисленных битвах и темных ритуалах, впервые за долгие годы чувствовало себя полностью опустошенным, выжатым досуха. Мускулы горели, в висках стучало. Он наблюдал за ней, за этой дринейкой, которая опрокинула все его представления о силе и вере.
Ирель стояла, опершись о стол, ее тело было измождено, но даже в этой усталости сквозь невероятная, соблазнительная грация. Ее грудь тяжело вздымалась, сиреневая кожа лоснилась потом и его семенем, стекающим по внутренней

Она знала лучше, чего мне хочется

Жена ШЛЮХА

Тётки