задралось до талии, обнажая полные бёдра, чулки блестели в лунном свете, как жидкий чёрный шёлк, кружевная резинка впивалась в мягкую кожу, оставляя глубокие красные борозды — следы, которые он представлял себе тысячи раз в своих ночных грёзах, мастурбируя под одеялом в общежитии. Её дыхание было ровным, грудь поднималась и опускалась под тканью, соски проступали сквозь лифчик твёрдыми бугорками, реагируя на холод комнаты.
Он снял куртку медленно, ткань шуршала тихо, как шепот в ночи, падая на пол с глухим стуком. Под ней — только чёрная облегающая футболка, уже влажная от пота предвкушения, прилипшая к спине и подмышкам. Штаны спустил до колен, освобождая член — тяжёлый, горячий, вены набухли синими жилами, головка уже блестела от предэякулята, капля стекла по стволу, оставляя солёный след. Он не трогал себя — боялся сорваться слишком рано, потерять контроль, который так тщательно планировал месяцами: собирал информацию о её привычках, знал, что она всегда уходит спать первой на семейных сборах, что пьёт шампанское, чтобы расслабиться.
Подошёл на цыпочках, колени опустились на матрас. Кровать прогнулась с лёгким скрипом, как старая вздохнула, но Ирина не шелохнулась — алкоголь и усталость держали её в глубоком сне, веки подрагивали слегка, словно в RЕМ-фазе.
Он вытащил пояс из её платья — мягкая чёрная кожа, ещё тёплая от её тела, пропитанная теплом кожи, лёгким ароматом пота и духов, с едва уловимым запахом шампанского от её дыхания. Запястья связал за спиной одним уверенным движением: узел тугой, но не режущий кожу, — он практиковал на своём ремне в комнате общежития, представляя её руки, её сопротивление, её капитуляцию, пальцы дрожали тогда от возбуждения, оставляя пот на коже. Пальцы его теперь дрожали от адреналина, от возбуждения, от страха быть пойманным — но он не остановится, это был его момент, годы ожидания.
Ладони Сергея легли на её бёдра — медленно, будто он прикасался к священному алтарю, к запретному плоду, который манил с детства. Кожа под чулками была горячей, почти обжигающей, и такой мягкой, что пальцы утонули в ней на сантиметр, оставляя белые следы от давления, которые тут же розовели, наливаясь кровью, как будто тело отзывалось на него даже во сне. Он провёл большими пальцами по внутренней стороне — от колена вверх, сантиметр за сантиметром, чувствуя, как мышцы под кожей вздрагивают invоluntаrily, будто тело помнит его прикосновения из фантазий, из того шкафа три года назад. Запах — её запах — ударил в ноздри сильнее: тёплый, животный, с лёгкой кислинкой шампанского, смешанной с мускусом возбуждения, которое уже начало просачиваться, и чем-то ещё, женским, тайным, что заставляло его член пульсировать в такт сердцу.
Кружевная резинка чулок впивалась в плоть, оставляя глубокие борозды, рельефные и красные, и он провёл по ним языком — солёная кожа, вкус пота от долгого дня, вкус её жизни, её авторитета, который он сейчас разрушал. Язык оставил влажный след, кружево намокло, прилипая. Ирина шевельнулась во сне, бедро дрогнуло слегка, мышца напряглась, но глаза остались закрытыми, дыхание лишь чуть участилось.
Он задрал платье выше — ткань зашуршала, как сухие листья под ветром, обнажая живот: мягкий, с лёгкой складкой над пупком, где кожа была особенно нежной, с крошечным родимым пятном слева; бледная, почти светящаяся в лунном свете, с лёгким блеском от пота. Лифчик — чёрный, с тонким кружевом по краю чашек, уже слегка сдвинутый от её движений во сне — еле удерживал тяжёлые груди; соски проступали твёрдыми бугорками, реагируя на холод. Сергей отогнул одну чашку пальцами, ткань хрустнула тихо, сосок выскользнул наружу — тёмно-розовый, уже затвердевший, с крошечными морщинками вокруг ареолы. Он наклонился, взял его в рот, губы сомкнулись мягко.
Язык — медленно, кругами, сначала лёгкими касаниями, как перышко, потом сильнее, втягивая сосок глубже, зубами прикусывая основание нежно, но с намёком на силу, оставляя лёгкий след. Вкус — сладковатый, с лёгкой солью от кожи, смешанной с остатками лосьона. Ирина вздохнула во сне, грудь приподнялась навстречу, бёдра раздвинулись на пару сантиметров сами собой, колени слегка согнулись, приглашая.
Вторая рука скользнула под трусики — тонкие, чёрные стринги, уже влажные в промежности от подсознательного возбуждения. Пальцы нашли клитор: набухший, скользкий, пульсирующий под подушечкой среднего пальца, как маленькое сердце. Он тёр медленно, будто гладил кошку, чувствуя, как он увеличивается под прикосновением, как Ирина выгибается навстречу инстинктивно, хотя глаза всё ещё закрыты, веки трепещут.
Пальцы вошли глубже — два сразу, без предупреждения, раздвигая влажные складки. Внутри было жарко, мокро, тесно, как в раскалённой пещере, стенки сжимались вокруг пальцев, пульсируя. Он двигал ими, нащупывая губчатую точку на передней стенке, давил ритмично, отпускал, крутил кругами, чувствуя, как соки текут по ладони. Ирина задышала чаще, бёдра раздвинулись шире, колени согнулись, ступни упёрлись в матрас с тихим шорохом простыни. Её тело знало, чего хочет, даже если разум спал в алкогольном тумане, вагина сжималась жадно.
«Алексей…» — выдохнула она, голос сонный, хриплый, с ноткой привычной нежности, и это имя ударило Сергея, как пощёчина по лицу, разжигая ревность, как бензин на огонь.
Он отстранился резко, сосок выскользнул изо рта с влажным чмоканьем, оставляя нить слюны. Глаза горели яростью и triumрh.
«Не Алексей», — прошептал он ей в ухо, дыхание обожгло кожу мочку, голос низкий, с вибрацией. «Я. Твой Сергей».
Пальцы вошли ещё глубже, третий добавился, растягивая стенки, большой палец лёг на клитор, давя. Он вынул их медленно, поднёс к лицу — блестящие, пахнущие ею интенсивно, с густым, солоноватым ароматом. Облизал каждый, смакуя. Вкус — сладкий, с лёгкой кислинкой, с привкусом шампанского и её желания, которое он разбудил.
Он встал на колени между её ног, член качнулся, коснувшись её живота — горячий, тяжёлый, головка оставила влажный след на коже, предэякулят смешался с её потом. Он не входил. Пока. Хотел, чтобы она проснулась полностью. Хотел увидеть её глаза — сначала ужас, смешанный со стыдом, потом — капитуляцию, признание его власти.
Ирина вынырнула из сна резко, будто её выдернули из тёплой, вязкой воды в ледяной воздух реальности, где каждый нерв вспыхнул огнём. Сначала — вкус: солёный, мускусный, чужой, заполняющий рот до отказа, давящий на язык и нёбо, с привкусом кожи и предэякулята. Потом — давление: горячее, твёрдое, упирающееся в нёбо, скользящее по языку ритмично, головка пульсирует у самого горла, заставляя глотать слюну. Глаза распахнулись широко, зрачки расширились в темноте.
Сергей. Над ней, голый торс с рельефными мышцами, кожа блестит от пота, капли стекают по груди. Член — толстый, блестящий от её слюны, с набухшими венами — уже в её рту, головка касается гортани. Руки за спиной, связанные поясом, кожа впивается в запястья, вызывая острую, но возбуждающую боль. Платье задрато до шеи, лифчик сполз вниз, груди вывалились наружу, тяжёлые и свободные, соски твёрдые от холода, возбуждения и недавних ласк.
«М-мф!» — она дёрнулась всем телом, пытаясь отстраниться, мышцы шеи напряглись, но он держал её за волосы — крепко, пальцы впутаны в пучок, который она так тщательно укладывала утром гелем и шпильками, теперь растрёпанный. Не больно, но без шанса вырваться, контроль полный.
«Тсс, тётя», — голос низкий, почти ласковый, но с металлической ноткой, как нож, обёрнутый бархатом, дыхание горячее на её лице. «Ты же сама просила. Во сне. Помнишь? Твоё тело просило».
Она не помнила слов, но помнила ощущения: как тело дрожало, как пальцы внутри неё двигались уверенно, как она выгибалась навстречу, как вагина сжималась в пустоте, ища большего, соки текли по бёдрам. Это был он? Племянник? Запрет ударил, как холодный душ, смешанный с жаром.
Глаза метнулись к зеркалу на стене — старинному, в потемневшей раме с трещинами, отражающему сцену без пощады. Отражение ударило, как пощёчина самолюбию:
• Она — связанная, платье смято в комок у шеи, соски торчат вызывающе, губы растянуты вокруг члена, слюна блестит на подбородке.
• Он — на коленях над её лицом, рука в её волосах, член в её рту, яйца прижаты к подбородку, тяжёлые и тёплые.
• Её собственные бёдра — раздвинуты широко, трусики спущены до колен, запутались в чулках, промежность блестит от влаги, клитор набухший.
Это не я. Это не может быть я, Ирина Петровна, с репутацией, с карьерой. Но почему тело предает? Почему вагина пульсирует пустотой?
Она попыталась оттолкнуться языком, но запястья врезались в пояс, кожа вспыхнула болью, разжигая странное тепло. Сергей медленно вынул член — с влажным, долгим чмоком, нить слюны повисла между головкой и её губами, дрожа в лунном свете, как паутина. Провёл головкой по её нижней губе, оставляя блестящий след, размазывая вкус себя.
«Ты нянчила меня, когда мне было восемь. Помнишь?» — он наклонился ближе, дыхание обожгло ухо, голос стал почти детским, но с тёмной, извращённой подоплёкой, глаза блестели. «Я пролил компот на твою белую юбку, а ты сказала: “Сергей, взрослые не плачут, вытирайся”.» Пауза, тяжёлая. «Теперь ты плачешь. И я взрослый. Я беру, что хочу».
Слёзы действительно катились — горячие, стыдные, по щекам, по вискам, в волосы, солёные на вкус. Она хотела крикнуть, позвать на помощь, но он снова вошёл. Глубже, толчком.
Хлюп. Хлюп. Хлюп. Яйца шлёпали по подбородку ритмично, кожа к коже. Она давилась, горло сжималось, но язык — предатель — начал двигаться сам, облизывать вену под головкой, вкушать солёный привкус, уздечку, собирать капли. Я — Ирина Петровна. Глава отдела. Замужем. У меня есть репутация, студенты боятся. Но почему я мокрая между ног? Почему я сосу его, как будто это естественно, как будто тело знает лучше разума?
Сергей вынул член резко, с чавкающим звуком. Держал её за волосы, заставляя смотреть вверх — в его глаза, тёмные, почти чёрные, с расширенными зрачками, полными triumрh и похоти.
«Скажи: “Я твоя шлюха”». Команда твёрдая, без апелляции.
Она покачала головой wеакly. Слёзы катились быстрее, размазывая

Как все начиналось(кэтти1)

Заговорщики (продолжение)

Я рождена для минета…