пока я не начинаю его умолять взять меня. Наконец он сжалился и остановился, прижав свою залупу к моей киске. Схватив его член, я ввожу его в себя. Он немного опустил корпус, прижимая меня к каменному ложу, и медленно входит в моё горящее лоно. Он трахает меня медленно; его шелковистая шерсть прижимается к моей коже. Между нами в прямом смысле пробегают искры. Я обхватываю его корпус руками, впиваясь ногтями в конскую шкуру. Он прижимается и входит в меня так глубоко, что его огромные яйца начинают звонко шлёпать меня по заднице. Волна оргазмов накрывает меня как цунами. Я впиваюсь зубами в конскую шкуру. Мощные струи спермы наполняют меня и начинают вытекать из моей растерзанной пизды.
Отдышавшись, мы наконец оторвались друг от друга. Харон поднял меня на руки и понёс в море. Я окуналась несколько раз и чуть чуть поплавала в ласковых водах Эгейского моря, любуясь светящейся зелёной дорожкой, которая остаётся за мной в прозрачной воде. Кентавр подхватывает меня на руки, целует долгим сладким поцелуем.
— Нам пора возвращаться, малышка.
— Не хочу.
— Тебя ждёт Сафо, поверь, так будет лучше.
— Хорошо. Мы сейчас ещё увидимся?
— Конечно, если захочешь.
— Конечно, захочу.
Я прижалась к мощной груди моего мужчины, обняв его за шею. Мы вышли на берег и двинулись вдоль кромки воды. Над морем поднялся мягкий предрассветный бриз, и волны начали петь свою многовековую песню; через пару минут я провалилась в глубокий сон.
Кентавр, держа в руках рыжую девушку с роскошными пышными формами, подошёл к коляске, в которой дремала ведьма. Наклонившись ей к уху, он сказал:
— Бу.
— Что так долго? Я уже начинала переживать. Ты представляешь, что будет, если я не успею вывести её до восхода солнца?
— Тише, она спит.
— Охуительно! И кто меня отвезёт домой?
— Я отвезу, запрягай.
Колдунья спрыгнула с дрожжей и стала привязывать корпус кентавра к оглоблям. Поглядев на бок Харона, она присвистнула, удивлённо подняв бровь.
— Да она тебя до крови расцарапала, видать, хорошо ты её пялил.
— Фу, Сафо, какая же ты циничная сука, мы занимались любовью, и Лапифия была на высоте.
— Сестрицы Афродиты — просто похотливые шлюхи, это их суть.
— Разве возможна страсть без любви, Сафо? Настоящая страсть.
— Харон, ты старше меня на несколько сотен лет, а всё ещё романтический мальчишка.
— Ты моложе меня на столько же, а уже мелочная, циничная сука. Ладно, запрыгивай в свою коляску, поехали.
Некоторое время они ехали молча, наконец кентавр нарушил молчание:
— Она меня так и не вспомнила. Ты вернёшь её?
— А что, ты хочешь, чтобы она вспомнила? Как твой клан перебил всех в её племени из за вашей с ней страсти? Или как ты убил её, приревновав к своему ученику?
— Ты не ответила на мой вопрос.
Ведьма пожала плечами.
— Мне нужно собрать всех вакханок. Но это трудно. Что касается Лапифии, то — только когда она примет свою суть. И даже в этом случае не обещаю, что всё пройдёт гладко.
— Почему?
— Сам посуди. Она должна отвергнуть весь свой прошлый жизненный опыт, пережить шок перерождения и принять новую себя. На это нужна смелость и решимость.
— Поэтому ты ведёшь себя с ними как последняя сука?
— Да, но не только. Сам ритуал очень болезненный, и не всякий разум способен пережить его. Я возвращаю им облик от захода до восхода солнца и стараюсь дать им возможность понять и принять свою суть.
— Через боль и унижение?
— Боль и удовольствие часто преследуют друг друга, а унижение снимает оковы предрассудков. Главное, чтобы они не сошли с ума во время ритуала. Говорю тебе, перерождение — это очень больно.
— Ей можно чем то помочь?
— Возможно, зелье Лиссы могло бы помочь, но ты же знаешь — она ни с кем не общается, тебя, кстати, боится.
Кентавр остановился и, обернувшись, посмотрел Сафо в глаза. Та не выдержала и потупилась.
— Понятно. Ну ты и сука, — сказал Харон и продолжил путь.
Через несколько минут он бросил через плечо:
— Скажи Лиссе, чтобы она тебе помогла, и тогда я не буду ей мстить за Алкида и его детей.
Через несколько минут, не поворачиваясь, спросил:
— Когда я увижу её в следующий раз?
— Через сто шестьдесят лет. И, Харон…
— Что ещё?
— Вакханка не может быть верной женой, это против её природы.
— Знаю, но постараюсь смириться. Ты не представляешь, в какой ад превращается бессмертие, когда безвозвратно теряешь любимую.
Ведьма вздохнула и прошептала так тихо, что Харон не разобрал слов:
— Я это знаю не хуже тебя.
Я смахнула слёзы и посмотрела на кентавра. Если бы мне несколько часов назад сказали, что человеко лошадь, ладно, человеко конь из мифов будет предлагать на себе прокатиться, — скорее всего сочла бы это глупой шуткой. Мне, выросшему в двадцать первом веке, до этого не очень верилось в их существование. А теперь вот стоит передо мной, протягивая руку, существо из древних мифов, в ярком лунном свете. У меня наконец появилась возможность хорошо его рассмотреть.
Открытое лицо с несколькими старыми шрамами, которые его не уродовали, а придавали брутальности. Прямые волосы до плеч цвета соли с перцем. Мускулистый торс борца с рельефными мышцами и кубиками пресса. И всё это переходило в тело чёрного, как сажа, коня. Не очень в конях разбираюсь, по моему, немного больше пони, с мощными мышцами, не уступающими рельефности и красоте мышцам на человеческом теле. Я посмотрела в глаза кентавра. Они были тёмно карими, древними, и в них было что то такое, от чего мне очень захотелось принять предложение. Весь его внешний вид вызывал у меня почему то чувство защищённости.
— Я не умею ездить на лошади.
— Я не лошадь. Просто обними меня сзади.
— Надо спросить у Госпожи Сафо…
— Пиздуйте, — сказала ведьма, подходя к нам, держа в руках невесть откуда взявшийся кубок с вином, — только до рассвета вернитесь.
— Ну давай же, Лапифия, смелее, садись, — кентавр хлопнул себя по спине.
Опершись на руку, я легко вскочила на необычного скакуна. Несмотря на то что на спине у Харона не было седла или хотя бы попоны, сидеть было довольно удобно. Кентавр разогнул ноги, и я, взвизгнув, вцепилась ему в плечи, чтобы не упасть.
— Не бойся, просто обними меня.
Я прижалась к мускулистой спине, обняв его человеческий торс. Чувствовать своей грудью сильную мужскую спину было очень приятно. Особенно приятно было чувствовать, как мышцы перекатываются у него под кожей при каждом движении. Кентавр медленно пошёл по кромке берега, давая мне привыкнуть к роли наездницы. Было немного страшно, и я уткнулась лицом в мощную спину Харона, закрыв глаза. Мускусный запах здорового мужского тела смешивался с терпким запахом конского пота. Я вдыхала этот запах, и внизу живота у меня томно начинали тлеть угли из льда и мёда. Мне показалось, что ритм шагов моего кавалера изменился. Приоткрыла глаза: так и есть, теперь он бежал по берегу лёгкой рысью, поднимая маленькие фонтанчики брызг морской воды.
Сжав мою руку, обнимающую его горячее, мускулистое тело, он ещё немного ускорил шаг. Теперь водяные брызги долетали до моих ног. Встречный тёплый ветер ласково играл с моими волосами. Оторвавшись от спины кентавра, я подставила лицо ночному зефиру. Потоки тёплого, солёного воздуха нежно целовали мою разгорячённую кожу. Ночь над нами раскинула своё роскошное звёздное покрывало.
— Держись, Лапифия, — бросил Харон через плечо.
Я опять прижалась к его торсу и, не зная почему, слегка поцеловала его в шею. Просто потому, что захотелось. Луна, поднявшаяся над морем, освещала мир вокруг нежным серебряным светом. Не знаю, заметил ли он мою шалость. Мы поднимались вверх по тропе и выехали на поросший густой травой луг. Запах трав и цветов, от которого я раньше расчихалась бы и стала бы судорожно искать таблетки по карманам, теперь пьянил, как будто я выпила бокал хорошего вина. Харон побежал так быстро, что мне опять стало страшно. Я сильнее сжала руки и опять уткнулась в спину кентавра лицом, тихонько слизывая выступающие на ней капельки пота.
Но ощущение скорости, безумной скачки, наслаждение запахами ночи и сила, исходящая от кентавра, постепенно вытеснили страх. Я опять открыла глаза. Теперь мы бежали, нет, неслись по ночному лесу, ловко лавируя между деревьев. Какие то тени, воя, скользили в лесу меж стволов в бесплодных усилиях нас догнать. И вместо того чтобы испугаться, я почувствовала себя… свободной, какой то настоящей. Только происходящее имеет значение, а всё, что было раньше, — дурной сон. Всё, что было раньше: буллинг в школе и колледже, презрительные и брезгливые взгляды окружающих, их лицемерное сочувствие, — дурной сон. Есть только ночь, бешеная гонка по лесу и встречный ветер, развивающий мои волосы и ласкающий разгорячённое тело. Широко раскинув руки и не обращая внимания на хлещущие по ним ветки, я рассмеялась и закричала…
Переводя дыхание, я услышала смех и крик Харона:
— Ты увидела ночь, Лапифия! А теперь держись! Когда я прыгну, задержи дыхание!
Мы выскочили из леса на обрыв, нависающий над морем. Следом выскочили преследовавшие нас тени: это были необычно большие волки. Я не успела испугаться, как Харон ещё прибавил скорость и прыгнул с нависавшего уступа прямо в лунную дорожку, прочерченную ночным светилом на морской глади…
Если вы не прыгали ночью верхом на кентавре с обрыва в море, оставив в дураках стаю волков, то считайте, что и не жили полной жизнью.
Мы рухнули в море, подняв тучу брызг. Естественно, я слетела со спины кентавра, успев задержать дыхание. Ласковое, тёплое море приняло нас в свои нежные объятия. Через пару секунд я вынырнула на поверхность. Рядом я увидела Харона. Вынырнув, мы рассмеялись, друг другу говоря этим больше, чем могли бы, произнеся тысячи слов, и поплыли к берегу. Я чувствовала себя совершенно свободной, как будто саркофаг, в который была заключена моя душа тысячу лет, лопнул, и теперь наконец то могу дышать полной грудью. Недалеко от берега кентавр подхватил меня на руки, я обняла его за шею и поцеловала в губы. Выйдя на берег, он поставил меня на камень и, не прекращая целовать, крепко прижал к своему мускулистому торсу.
От прикосновений его сильных рук я млела и таяла, как апрельский снег на солнце. Внутри

Полицейский беспредел.

Жена на двоих

Длинная ночь