Короче, явился к ней в гости эдакий сферический айтишник в вакууме: без шоколадок, шампанского, цветов, но за то с кучей дисков и полной флешкой. С компьютером все было нормально, как и ожидалось: обновил антивирь, установил аську на телефон ей. Включили какой-то фильмец с ноута… даже примерно не помню о чем был фильм.
Сидим обнявшись на диване. На мне толстовка, футболка, штаны от горнолыжного костюма. На ней джинсы и веселенькая полосатая футболка. Опять поцелуи, уже уверенные, без боязни. Вроде как прошло куча времени и нам уже не по 16, как казалось в начале знакомства, а по 22 и 24, что соответствует реальности. Только вот разрешает она гораздо меньше, чем в кино! Говорит, что скоро должна придти подружка (сожительница ее, блять)… фак! У меня дома полный дом, к Диману ехать? Рассмотрим этот вариант, конечно… ладно, «досмотрим фильм», а там видно будет.
Постепенно, неспеша, очень аккуратно, кладу ее на спину, целую в губы. Она полностью расслаблена, обнимает меня руками и ногами, выгибается всем телом мне навстречу. Запускаю руку ей под майку — шумный вздох, когда рука добирается до груди в лифчике. Второй рукой пытаюсь снять надоевшую футболку… у нее появляется какое-то напряжение, скованность движений. С меня снимается толстовка. Все! Больше ничего снять не удалось. Как незримая стена: через одежду делай что хочешь: трогай, гладь, мни, кусай, а снять — хрен. Ладно, нам торопиться некуда… не сегодня, так завтра, будем брать измором — мы и не такое видели. Не насиловать-же тебя, тем более еще подружка припереться должна.
Когда пришла подружка, мы уже сидели пили чай. Все очень тихо и мирно. В очередной раз меня одолевал адский стояк. Ей было, мне кажется не лучше — видел что «хочет», но эта ее правильность… хотя если быть честным, эта правильность меня и зацепила тогда в очередной раз. Таких недотрог сейчас фиг найдешь. Не то что не дает, а то, что стесняется дать парню, которого знает неделю. Хочет дать, возбуждена до предела, чуть-ли не кончает в объятиях… но боится! Может девственница? Да нет вроде — парень был, достоверно известно, не один даже. Хотя никому из наших парней не удалось ее уломать за те почти два года, что она общается с нашей компанией (год пока я был в армии, и пол-года с тех пор, как вернулся). В больших пьянках она ни разу при мне не участвовала, иначе пересеклись бы раньше. Хотя рассказывали пацаны как пытались к ней подъехать, получали категоричное «пошел нахуй». Ладно, будем умней, не будем торопиться.
В следующий раз опять-таки к ней домой я явился уже с цветами (пить она опять отказалась). Принес новый фильмец. До прихода подружки с работы часов 5. Ни на что особо не рассчитывал, хотя контексы в кармане штанов по-прежнему томились. Просто приятно проведем время… ну если обломится, то хорошо. Нет — еще лучше.
Не обломилось — дошли до снятых футболок. Лифчик сниматься отказывался наотрез. При этом удивительно что через джинсы я во-всю лапал ее. Не удивлюсь, если она потихоньку даже умудрилась кончить, уж очень хорошо ее колбасило от этого.
Как только руки потянулись к застежке джинс, она сказала: «не надо, пожалуйста». Я заглушил ее поцелуем и ну ушко очень тихо и нежно: « не надо или не хочешь?». — «не надо»… блядь, да что ты будешь делать? Ты же сейчас готова на все на свете! Что тебе мешает, а? какого лешего от меня еще нада? сказать, что люблю тебя? Ты не поверишь, мы с тобой об этом уже говорили на днях, заочно, правда. В слух я этого конечно не говорил, сказал, что не буду ничего делать, пока она не попросит сама. Это ее вроде бы расслабило. Мы даже поменялись местами — она вовсю терлась промежностью о мой вставший член (я тоже в штанах оставался). Прокувыркались мы так до самого прихода ее подружки. В панике оделись — благо, что одевать футболку гораздо проще, чем одеваться целиком. Подружка эта — отдельный пиздец, надо сказать… страшная как исходники в перле! Я опять счастливый поковылял домой. Осталось снять джинсы, лифчик и трусики… три дня с таким прогрессом.
На следующий день она вышла на работу. Под конец рабочего дня звонит:
 — у меня проблемы, можем мы встретиться?
 — да, конечно, в чем дело?
 — я уволилась!
 — давно пора было, с такой-то работой. Не расстраивайся, я сейчас приеду.
 — это не все, — чуть не плачет.
 — что еще?
 — потом.
 — к Димке с Машкой поедем? Расскажешь все как есть, выпьем, отдохнешь, развеешься. Может помогу чем-нить?
 — поехали.
Звоню Машке:
 — Мы с Настей к вам подъедем?
 — а поздароваться?
 — уже здоровались вроде? Привет.
 — че дурак, такие вопросы задаешь? Конечно поъезжайте.
 — У Насти помимо работы еще какие-нить проблемы были? Она уволилась, но говорит, что это еще не все.
 — Она сказала что уволится, если ее маме станет хуже, она и так более постоянно.
 — ебанарот. Мы к вам часа через полтора подъедем, ОК? Димку предупреди что пить нада будет.
По дороге я ее успокаивал по поводу работы, рассказывал как сам два раза увольнялся. Как мы будем отдыхать и что нам ее работа не будет мешать нам встречаться. Тему родителей не затрагивал, типа ничего не знаю: захочет, сама расскажет. Зашли в тот же супермаркет, набрали выпивки, закуси чуток. Машка уже суетилась на кухне, готовила че-то там. Меня заставили чистить картошку… вообще я всегда попадаю на чистку картошки, видимо хорошо получается. Димка уже был слегка подшофе, и сжег курицу, которую взялся готовить. Ножки Буша мутировали в окорока Обамы. Выпили хорошенько, окорока схачили, всем уже было пофиг что жевать.
Пошли с Настей покурить на кухню (я сам не курю, а ей сейчас можно, не стал останавливать). Все рассказала. Ни единой слезинки при словах «У меня мама умирает». Ни дожи в голосе, ничего. Только грусть ниебических объемов. Злой комментарий «не надо только меня жалеть» меня просто убил. Я сказал, что уже все знаю, утешать не умею, пытался посочувствовать.
 — мне надо будет уехать. Надолго. Будешь ждать?
 — да
 — зачем тебе это?
 — я так решил
 — тебя девушка из армии не дождалась ведь, охота себя испытывать? Нас пока еще ничего не связывает.
 — я не она. Были девушки, которые дожидались. И не год, как меня, а два ждали, и три! Чем я хуже?
 — не надо
 — мне пофиг.
Обнял, как можно нежнее, бережнее.
 — я поеду домой
 — нет, останешься тут
 — зачем я тебе? Я же не девушка, а сплошное несчастье!
 — на день рождения подарю тебе зебру без черных полосок, с жопой заклеенной лейкопластырем!
 — на день рождения! А сейчас я поеду домой
 — ты приедешь сейчас к подружке, которой на тебя насрать, а тут твои друзья. Ты не ей позвонила, а мне почему-то! Вот и будешь тут! Я не хочу тебя сейчас никуда отпускать.
 — хорошо, только я спать пораньше лягу. Если ляжешь позже — не буди меня своими приставаниями, ок?
Когда я лег спать, она лежала с открытыми глазами. Ни слезинки! Просто смотрела в потолок и медленно-медленно моргала. Я разделся и прилег рядом. Обнял, просунул руку ей под голову. Чмокнул, стараясь не дышать на нее водкой, на которую мы перешли, когда девчонки ушли спать.
 — я не буду приставать, засыпай, пожалуйста.
 — не спится что-то… спи…
Уснула она только под утро. При этом проснулась в 8 и начала собираться домой. Я тоже встал. Сделал кофе, запихал в себя кусок курицы. Она попила кофе, есть отказалась. Зажевали по Орбиту и поехали к ней домой.
Как только приехали к ней, я отправил ее в душ, а сам взялся готовить пельмени. Знаю, что с бодуна очень важно что-нить сожрать. Во рту как кошки насрали, жвачка не помогала нифига. Выпил еще кофе. Плита на кухне в съемных квартирах — это факин-щит тот еще. Сражался я с ней наверное с пол-часа. За то время, пока она начала греться, успел помыть посуду, которая осталась со вчерашнего дня — подружка ее не шибко ценила чистоту и порядок, видимо. Когда Настя вышла из душа, завернувшись в халат, явно ей не по размеру (он был обмотан в полтора раза и волочился по полу — видимо подружкин), с чалмой на голове, — пельмени только-только начали всплывать. Чмокнула меня и убежала сушить голову. Изо рта у нее пахло зубной пастой, а не перегаром, как утром. Я тоже, как мог, почистил зубы пальцем с намазанной на него зубной пастой.
Есть она опять отказывалась. С боем, как младенцу запихивал в нее пельмени. Она рассказала, как лечилась когда-то гормональными таблетками, от которых растолстела, несмотря на все диеты, а потом когда бросила их пить, у нее вообще пропал аппетит: могла тупо забыть поесть и шмякнуться в обморок, возвращаясь, домой из института. Это было первое, что она мне рассказала, не стесняясь, о своей жизни.
Мы сидели на все том же диване. Я сидел, оперевшись на спинку, а она на мне верхом. От ее тела меня отделял полураспахнутый халатик, и нижнее белье. Только сегодня я не буду пытаться добиться ее — вчерашнее обещание ждать сколько потребуется, это конечно хорошо, но не настолько чтобы этим пользоваться. Целовались, она откинулась назад, оперевшись на мои руки, я целовал ее шею и то, что не было прикрыто халатиком. Вдруг она вернулась на исходную.
 — у меня мышцы шеи неправильно работают, поэтому я не могу даже голову от подушки оторвать. И пресс качать не умею, потому что голова от пола не отрывается.
Я со смехом переложил ее на пол, прижал руки к полу.
 — отрывай голову как хочешь!
 — не могу
Я лег сверху, стал ее целовать. Приподнял свою голову так, чтобы ей оставалось сантиметр до моих губ дотянуться. Как она пыталась приподнять голову — надо было видеть! В конце концов, она вырвала руки, обняла меня за шею и дотянула заветный сантиметр. В ее глазах непонятного зеленого цвета был смех, на губах улыбка. Между нами стирались границы. Совсем стирались. Я подложил под ее голову руку, прижимая голову к себе. Халатик совсем распахнулся, она этого уже не замечала — все казалось очень естественным, как будто мы знакомы уже сто лет. Только сегодня я не буду этим пользоваться.
На следующий день приехал из деревни ее папа, привез маму. Ее положили в больницу. Еще через пару дней Настя мне позвонила:
 — у меня мама умерла,

Сон и явь

Поехала в Питер девственницей а вернулась уже Женщинной

Смерть или рождение?