грудей, поддерживая при этом их снизу ладонями.
 — Да ты что, с ума рехнулся! — смеясь, пытается она оттолкнуть меня. — Ты хочешь, чтобы мы упали и разбились?… Что это на тебя нашло?..
 — Я вспомнил, как ты меня целовала всего, когда купала меня, маленького…
 — Эко чего вспомнил!… Да перестань же!..
Внизу кто-то хлопает дверью, я получаю от маман такой сильный толчок, что с шумом, перескакивая через ступеньки, пролетаю лестничный пролёт и оказываюсь перед… Ликой, удивлённо взирающей на меня и на спускающуюся вслед за мной маман, раскрасневшейся и с горящими глазами. Этот её недоумённый взгляд я чувствую на себе в течение всего обеда.
Не зная, что он может означать, я чувствую себя довольно неловко и, чтобы скрыть это, то и дело за надобностью и ненадобностью обращаюсь то к маман, то к Кате, сидящими по обе стороны от меня, касаясь при этом то локтя, то, опустив ладонь под стол, бедра каждой из них.
Когда, покончив с едой, я поднимаюсь со стула, маман спрашивает меня:
 — Ты куда сейчас?
 — В библиотеку.
 — Что-нибудь интересное читаешь?
 — Да.
 — Купера или Майн-Рида?
Я наклоняюсь над ней и, опёршись одной рукой о спинку её стула, а другой — о мягкое бедро, шепчу на ухо:
 — Нет, Казанову и Мопассана!
И убегаю.
Однако и на сей раз погрузиться в ночное приключение юного Джакомо с двумя подружками его возлюбленной Анджелы мне не удаётся. Дверь открывается, и входит… Лика. Я, словно застигнутый врасплох воришка, моментально закрываю томик, собираясь вскочить, чтобы поставить его на место, но она удерживает меня на месте и спрашивает:
 — Так это правда?
 — Что? — в свою очередь спрашиваю я, неудачно пытаясь не дать ей взять книжку из моих рук.
 — Лидия Сергеевна настолько оказалась поражена тем, что услышала от вас, что поделилась этой новостью с нами…
 — С кем это, с вами? С Верой и Олей тоже?
 — Ну, я уверена, Вере с Олей имена Казановы и Мопассана ещё ничего не говорят.
 — А что они говорят вам?
 — Ничего хорошего.
 — А вы читали их?
 — Зачем? И мне удивительно, как можно в руках держать такую грязную вещь?
 — Но это не я сюда её принёс… Как, по вашему мнению, она здесь могла очутиться?
 — Не знаю.
 — Я уже спрашивал об этом вашу маму…
 — И что она сказала?
 — Что наверно это было увлечение её старшего сына.
 — Саши? Не может быть!
 — Почему же? Чтение очень завлекательное… Начнёшь — трудно оторваться… Да вы попробуйте сами!
С этими словами я опускаю томик в карман её. К моему удивлению, Лика не возражает, только произносит, покачивая головой:
 — Вот уж не думала… Такой маленький и уже такой испорченный…
 — Это вы обо мне, или о моём тёзке и вашем брате?
 — Что с него взять? Его уже нет в живых…
На глазах у неё выступают слёзы, она пробует усушить их, отвернувшись от меня, а я, дотронувшись до её плеч, говорю, как бы в утешение:
 — Да, жаль, что нам с моим братом не довелось с ним быть знакомыми. Думаю, человек он был не просто жизнерадостный, а любвеобильный, и общение с ним было бы весьма и весьма любопытным…
И совсем уж осмелев, я разворачиваю её лицом к себе и пытаюсь дотянуться губами до её лица. Она приходит в себя, отталкивает меня и наносит мне увесистую оплеуху:
 — Гадкий мальчишка!… Что ты себе позволяешь?
 — Гадкий, говоришь, — слышим мы, одновременно оборачиваемся на голос и видим входящую хозяйку. — И что же он себе такого позволяет?
Лика, ничего не ответив, молча проходит мимо неё и выходит в коридор. А я, не зная куда себя деть, остаюсь стоять, держась пылающую щёку.
 — Так что тут произошло? — продолжает любопытствовать её мать.
 — Видите ли, Мария Александровна,… — запинаясь, произношу я, не зная, что сказать.
 — Вижу мальчика, которого, несмотря на все его странности и вывихи, считала довольно милым, но физиономию которого моя дочь подвергла заметному физическому воздействию… Что же могло вывести её из себя? Могу я знать это?
И всё это произносится строгим и, пожалуй, суровым тоном, а в глазах искрятся какие-то огоньки… Вроде бы гневные… А, может быть, и нечто иное… Но что именно?
 — Что вы на меня уставились своими наглыми очами? — продолжает вопрошать она.
 — Заворожен, — нахожусь, что ответить, я, беря её за руку. — Не могу оторвать их от вас!
 — Это что же такого вы во мне необыкновенного приметили?
 — Не пойму, то ли вы пылаете праведным негодованием, то ли вас снедает нездоровое любопытство…
 — Любопытство, да ещё нездоровое… Ну и воображением наделила вас природа!
 — Вы
правы, Мария Александровна, именно воображение подвело меня сейчас с вашей дочерью…
 — Вот как? Это любопытно!…
 — Вы прелесть, Мария Александровна! — восклицаю я и покрываю поцелуями её запястья. — Мы с вами родственные души!… Но я ещё маленький и неопытный, и моё любопытство в случае с Ликой, вполне допускаю, приняло такие формы, что она приняла это за нечто непозволительное…
 — И даже оскорбительное… Не так ли?
 — Может быть и так…
 — А в чём конкретно это проявилось, вы можете сказать…
 — Попробую, хотя мысли мои путаются… Вы знаете, что я тут читаю книжки, которые вы считаете вредными, но которые будят воображение…
 — Вот как? Представляю, в каком направлении оно может развиваться!… Чего уж тут хорошего?
 — Как сказать… Во всяком случае приятное чтение… И вот, начитавшись всего этого, я хочу представить себя, какие приключения случались с людьми, которых я знаю и как бы они повели себя в подобном случае со мною…
 — Это кого же вы имеете в виду из тех, кого знаете?
 — Да всех, кого только в данный момент вижу! Только что это была Лика, а сейчас — вы!
 — Ну это уж совсем… не знаю, как выразиться, — ни в какие ворота не лезет…
 — До ворот ещё далеко, хотя я и об этом мечтаю… И о калитке тоже… Но был бы счастлив для начала, чтобы мне кто-нибудь разрешил посмотреть в окошко на свои любовные радости и таким образом сравнить прочитанное с настоящим…
 — Чем больше я вас слушаю, тем больше поражаюсь… И больной фантазией и… Где это видано, чтобы… Даже слов не могу подобрать… Вы похожи на человека, про которого говорят: его гонят в дверь, а он лезет обратно через форточку… Что с вами делать?
 — Ничего! Только поцелуйте меня, дорогая Мария Александровна!
 — Обойдётесь! Читайте своего Казанову, а я пойду по своим делам.
Вечером, хорошо поужинав и попросив у хозяйки разрешения взять с собой сластей, я удаляюсь к себе и начинаю ждать, когда весь дом уснёт. Наконец, моя дверь открывается и входит жена управляющего. Моё сердце заколотилось. Я целую её, причём засунув язык ей в рот. Она отвечает тем же. Однако, увидев, что я принимаюсь скидывать с себя одежды, говорит:
 — Не спешите!… А то возбудитесь и выстрелите словно из пушки по воробьям… Запрём сначала дверь… Вот так!
Я следую за ней, мну её груди, пытаюсь достать до промежности…
 — Погодите же! Дайте мне раздеться!… А ещё лучше будет, если вы сделаете это сами… Начните с рубахи… Или нет, дайте я сама скину юбку… Куда её положить?
 — Да вот, на стул… Или на его спинку…
 — Повешу лучше на спинку кровати… Идёт?
Я киваю головой и, продолжая неотступно следовать за ней, высоко поднимаю подол её рубахи. Она поворачивается ко мне, и настаёт очередь удивляться упругости её грудей, не очень больших и с редкими чёрными волосиками вокруг ореолов. Приподнимаю её сиськи, но рассмотреть их не даёт опустившаяся ткань рубахи.
 — Пустите! — говорит она и, скрестив руки на подоле рубашки, тянет её вверх через голову.
И теперь, когда она оказывается полностью раздетой, я замечаю, что гостья моя вовсе не худа, как мне показалось первоначально, и что она вполне в теле. Чёрные волосы покрывали лобок и поднимались до пупка. Густыми, как у мужчины, волосами заросли и её подмышки.
 — Приляжем? — предлагает она и делает несколько шагов от спинки кровати к середине одного из её краёв.
С восторгом взираю я при этом на её задницу, на плотно смыкающиеся друг с другом пикантные ягодицы. Присев рядом с ней, я устремляю пальцы к губам вокруг её щели и обнаруживаю, что они слегка раздулись, а клитор уже отвердел. Должно быть, она подмылась, поскольку там ничем не пахло.
 — А вы что, так и останетесь в рубахе? — спрашивает она, опускаясь на спину.
Я моментально скидываю свою сорочку и набрасываюсь на красотку, которая ритмично задвигалась, когда я принялся энергично тереться своим колышком о её живот. Но малость спустя она заявляет мне:
 — Всё это не так делается!… Встаньте-ка…
 — Но зачем? — недоумеваю я.
 — Я хочу увидеть вас во весь рост. Можно?
Но когда я поднимаюсь, она задирает ноги, открыв волосатую промежность до самого зада. Я тут же наклоняюсь, чтобы просунуть туда палец и какое-то время выжидаю. И когда губы набухают, выпрямляюсь, чтобы вонзиться туда. Но Сима опять смеётся и говорит:
 — Нет, не так. Ложитесь на постель. На спину.
Я, попросив её называть меня на «ты» и обещав сам тоже говорить ей «ты», делаю, что мне велено, а она забирается на меня сверху, предоставив моим глазам всё своё роскош¬ное тело, и просит:
 — Поиграй с моими сиськами!
А сама обхватывает мой член, некоторое время водит им вдоль своей щели.
 — Я понимаю, тебе не терпится, но не торопись… И обещай мне в меня не кончать!… Уговорились?… Ну тогда ладненько!
И с этими словами она резко всаживает мой хоботок внутрь до самых тестикул и с превеликим пылом принимается гарцевать на мне.
 — Ну, как тебе это?
Мне-то от такой лихой езды стало даже несколько больно, но я молчу, продолжая тискать её груди.
 — Только умоляю тебя, не спускай в меня! — чуть ли не кричит она, сама в то же время кончая.
Я это понял, почувствовав, как из её нутра выделяется горячая жид¬кость. Она застонала, а глаза её закатились. То же самое вот-вот должно было произойти и со мной, но не тут-то было. Сима, наверно,

Воля Федора

Страсти-мордасти или шпионская любовь

Круизный лайнер