стоны. Я старался как можно лучше вылизать ее киску не жалея своего языка. По моим губам и щекам потекли струйки слюны и ее смазки. Незадумываясь я начал подмахивать пахом в такт движения ее бедер, представляя, как она скачет не на лице, а на мое члене. Она начала извиваться, от цепочки на талии слышался едва заметный звон. Если бы я мог засунуть язык глубже в нее, я бы обязательно это сделал, так вкусно было облизывать ее текущую щелку. Жаль только язык начал предательски болеть от моих стараний.
Динара танцевала один из самых сексуальных танцев — она изгибалась волной от плеч, вниз по животу и хлестко с хлюпаньем насаживалась на мой язык. Понимая, что скоро она кончит, я напряг язык и как мог быстро шевелил им, как будто пытаясь защикотать ее. В какой то момент она подалась чуть назад, оттопырив попку, из за чего мой язык выскочил из ее дырочки и попал чуть выше входа, туда где сходилась кожа внутренних половых губ. Я нашупал маленький бугорок и девушка запрокинув голову начала остервенело елозить на моем лице. Это продолжалось около минуту, пока она вдруг не напряглась. Ее бедра плотно сжали мою голову, буквально вдавив мое лицо в ее киску. Я не мог дышать, а она дрожа задергалась сверху, издав протяжный стон.
Чуть посидев так, она потянулась кошкой и смотря на мое краснеющее от отсутствия воздуха лицо, заулыбалась. Потом ослабила бедра, дав мне возможность жадно глотать воздух и встала.
— Спасибо, Мира, ты меня порадовала, не зря я уговорила забрать тебя.
Я медленно приходил в себя.
— Госпожа, пожалуйста, позвольте мне кончить…
— Милая, ты можешь кончать сколько захочешь, я не запрещаю тебе это делать.
— Но, госпожа… Эта клетка мешает.
Динара еще раз потянулась и подобрав с пола юбку, надела ее, прикрывая свою мокрую промежность.
— Клетка не даёт тебе дрочить свой никчёмный член, но она не мешает тебе кончить.
Как я должен был это понять? Сколько раз я пытался доставить себе удовольствие, казалось я так близок к краю, что еще один шаг и сорвусь в пропасть оргазма. Но у меня не получалось сделать этот шаг.
— Госпожа, я пытался, но я не могу, я схожу с ума от этого. — я чуть не плакал.
— Сучка, не смей выпрашивать! — ее наигранно милый голос вдруг стал стальным. — Если тебе так нужен твой червяк я отрежу его, и ты сможешь играть с ним когда захочешь!
Я смотрел в ее зелёные горящие глаза и был уверен что еще одна подобная фраза от меня и она исполнит свою угрозу. В повисшей паузе стало слышно сопение Вило, который уже неопределённое время стоял в проёме двери.
— Сучка должна кончать без грязного члена. — девушка понизила голос и говорила спокойнее, но все еще чувствовалась угроза с ее стороны. — Я же только что кончила, значит и ты сможешь.
С этими словами она направилась к выходу. Проходя мимо тюремщика она остановилась и бросила ему, говоря специально громко, чтобы я услышал.
— Эта шлюха должна страдать, сделай ей больно.
Я не слышал, как она вышла, но Вило несколько секунд постоял в дверях, потом что-то недовольно пробубнил и сплюнул. Дверь хлопнула, а я остался лежать растянутый на кровати с мокрым лицом и совершенно обескураженный.
Глава 11
Я стоял, широко раздвинув ноги. Мои руки были неподвижно закреплены в тяжелых железных наручниках, подвешенных цепями к потолку. Две другие цепи цепи крепились к стальным наножникам, и растягивали их в стороны, не позволяя свести ноги. К пирсингу в сосках на тонких веревочках подвешено два грузика в форме шарика с кольцом. Грузики оттягивали соски вниз, казалось что любое неаккуратное движение приведет к тому, что кожа лопнет. Вслед за сосками вниз оттягивались и сиськи. Третий груз гораздо более тяжелый висел на моих яйцах, еще более нещадно оттягивая их вниз. Если бы можно было стоять неподвижно, то я мог бы потерпеть это еще немного, но меня заставлял двигаться короткий хлыст, временами бьющий по моей уже полностью красной спине и заднице. Вило хорошо знал свою работу, он ждал когда я только только успокоюсь после прошлого удара и бил снова, не давая мне останавливаться и замирать. Я крутил крупом, извивался, пытался замереть и задержать дыхание, но все было тщетно. Короткий свист щелчок и кожу отжигает резкая острая боль, проникающая глубоко в мышцы, как будто разрезая их ножем. Я вскрикиваю, стону и пытаюсь пошевелиться, чтобы боль утихла, но о себе сразу напоминают грузы, больно оттягивающие мои нежные части. Вило ждёт, пока я перестаю шевелиться и как только я делаю выдох, бьет еще раз. На выдохе не получается громко кричать, а сразу после удара, от боли я не могу снова вдохнуть некоторое время. Цепь моего ошейника раскачивается и ударяется в грузы на сосках или клетку весело звеня.
Я не знаю сколько это длится, сегодня он пришёл утром, дал мне поесть, привести себя в порядок и заставил самому себе надеть железные браслеты на руки и щиколодки. Потом растянул меня в такой позе и принялся к пытке. Я давно сбился, пытаясь сосредоточиться и посчитать сколько раз его плеть обжигала мою задницу и спину. Еще удар и я прикусил губу, невовремя закрыв рот, дыхание перехватило, а по спине, как многоножка побежала жгучая боль, впиваясь своими когтями в нервные окончания. Я стону, прошу пощады и сразу получаю по ягодице. Укус плети заставляет подняться на цыпочки, грузы звенят об цепь, соски вытягиваятся. Кожа груди натянута как барабан и вот вот, кажется, готова лопнуть. Но тюремщику плевать на это. Он не должен оставлять видимых незаживающих следов на моем юном теле, а остальное не важно. Как сказала Динара: «Шлюха должна страдать». И она страдала.
Свист, удар и ягодицу снова невыносимо щиплет. Я стоял, широко раздвинув ноги, не чувствуя затекшик пальцев рук. Мои генеталии дико болели, но я не знал как это остановить. Я предлагал Вило все что у меня было — рот, руки, мои новые сиськи, но он не останавливался. Мокрые от пота волосы лезли мне в глаза, спину пекло как на углях, и соски болят так, что я бы предпочёл еще раз оказаться под иглой рыжей чертовки чем продолжать терпеть это.
И вот, когда я уже готов был заплакать и молить о пощаде, палач прекратил. Он снял грузы и отстегнул цепи. У меня небыло сил стоять и я сел на пол уткнувшись лицом в коленки. Вило вышел из комнаты, оставив меня в таком положении. Он всегда оставлял меня в тишине и одиночестве после пыток, чтобы я прочувствовал все, что он со мной делал. Мне требовалось довольно много времени, чтобы придти в себя и смочь подняться. Спина саднила и горела, на попу я сесть не мог, поэтому оставалось только лечь животом на кровать и положив подбородок на матрас. Я был похож на больную собаку, улегшуюся на коврике и влажными пустыми глазами осматривающую свой дом.
Моя комната несколько изменилась, наполнившись «мебелью». Кроме цепей, висящих в разных местах, тут теперь стояли колодки на на высокой подставке, деревянная треугольная призма на ножках, скамья причудливой формы, в которой угадывался человеческий силуэт, стоящий на четвереньках и большой деревянный крест, в форме буквы «Х», стоящий почти вертикально у стены. Все эти элементы декора использовались моим тюремщиком в разных вариациях, что бы доставить мне дискомфорт, унижение и боль. Каждый день он приходил ко мне с небольшой сумкой, из которой доставал инструменты пыток, привязывал меня к какому нибудь станку и начинал свою грязную работу, смакуя каждое движение, неторопливо рисуя на моем теле ярко красные полосы, синяки, небольшие царапины. Он был адским художником использующим вместо холста человеческую кожу.
Лежа на кровати я осматривал свою теперь уже не пустую комнату, сосредоточившись на своих ощущениях. Это было не обычно, но никакой ненависти к хозяевам во мне не было. Несмотря на то, что мне пришлось пережить, я не был загнанным, забитым узником со сломанной волей. По большому счету складывалось впечатление, что сломать меня они и не пытались, небыло кардинальных действий для этого. Да, мне было очень больно и каждый раз, я молил, чтобы это прекратилось. Но я был цел и душой и телом, только немного «подправлен». И потом, когда я лежал в ночи в ожидании сна, я раздумывал над происходящим. Мне не нужно было сворачиваться в позу эмбриона, закрывать голову руками и плакать. Я не чувствовал жалости к себе, было что то другое. Какое то внутреннее слабое чувство радости. Оно было неправильным, извращенным, но от этого не становилось плохим. И немного горящая еще спина так приятно грела. Мышцы расслабились, тело лежало, не чувствую под собой опоры. Тишина чуть давила на уши и в голове слышался немного рваный ритм сердца, бьющегося неровно из за ожидания завтрашнего дня. Когда человек напуган, говорят «сердце в пятки ушло» потому что его пульс ощущается где то в животе, неприятно давит на кишки, сбивает дыхание. Я же чувствовал как сердце ускорялось в волнительном ожидании, подпрыгивая в груди, стуча в ребра, отдаваясь в шею и где то между ушами. Это неровный ритм счастья. Я был счастлив, хоть и не понимал почему. Как может быть счастлив узник в тюрьме, ожидая, своей казни? Как может боль так расслаблять тело? И как можно с упоением рассматривать орудия пыток, трясясь мелкой нетерпеливой дрожью, как ребёнок при виде целой тарелки невиданных сладостей, и гадать, что же с тобой будут делать завтра?
Я был полностью в распоряжении молчаливого Вило, и мне это нравилось. Нет, конечно я хотел бы быть в другом месте, дома. Я бы хотел помогать своим братьям с работой на ферме, ходить на рыбалку, посещать наш маленький рынок. Лежать с девушкой Линой под звёздным небом, спорить какие созвездия сейчас над нами и так неловко держаться за руки. Я хотел бы идти куда захочу. Но я был заперт здесь и все что мне оставалось, это разговаривать с самим собой и изучать свое тело. Я называл это изучением, потому что всегда считал, что я точно знаю все о себе. Но последние три месяца дали мне столько новых эмоций и ощущений, что хватило бы на пару научных трактатов. Каждый день я узнавал что то новое.

Жена ШЛЮХА

СПАСИБО, СЕСТРЕНКА!

Мой дед. Часть 2