краски и мыла. Мытье незаметно переходило в ласки: девушка мяла Юле тело, ласкала ей лысину, попку и груди, терлась грудью об ее грудь, цепляя сосками ее мыльные соски, и это было так захватывающе хорошо, что у Юли в горле зудела игла наслаждения, пронзительного, как боль. Юля истаивала вместе с мыльными струйками, щекочущими ей тело, растворялась в них и захлебывалась женской лаской, которой никогда раньше не знала; она тонула в ней, как в мятном сиропе, хрипела и подставлялась своей мучительнице, которая уже откровенно хлюпала пальчиком в ее щелке и жалила язычком Юлю в ее полураскрытые губы…
— Ну, песик, розовый лысый песик, ну давай же, ну отвечай мне, — шептала девушка, дыша Юле в рот. Она обращалась к ней, как к мальчику, и это сводило с ума, как эротический кошмар. Юля робко коснулась ее языка своим языком, обомлела, задохнулась от острой барбарисовой сладости — и девушки слепились губами и телами в единый ласкающийся, танцующий, лижущийся ком.
Ласкаться с ней было так упоительно, что Юля была готова снова разреветься. Ее мучительница слизывала слезки с вымытого розового личика, смешанные со струйками воды, держала Юлю обеими руками за промежность — спереди и сзади, подминая анус и бутончик, — бодала ее сосками и шептала:
— Сладкий, сладкий нежный розовый песик… Идем со мной. Пошли. Пошли, мой лысый зверек, пойдем со мной…
Она нежно вытерла Юлю полотенцем, открыла дверь ванной и повела Юлю за собой. Юля шла за ней на негнущихся ногах. Ее ввели в розовую комнату, залитую светом, который струился сквозь нежные кружевные занавески, и подвели к постели:
— Давай, песик. Давай, мой нежный, чудо мое розовое, давай сюда… Иди ко мне, иди, мой маленький, — она повалила Юлю на подушки, обвила ее руками, сплелась с ней ногами и влипла губами в ее полуоткрытый ротик, щекоча Юлю мокрой шевелюрой.
Они извивались, тискались и кусали друг друга губами до боли и красноты, а в углу стояло черное резиновое существо, незаметно вошедшее в комнату, и мяло перепачканный член. Отлипнув от задыхающейся Юли, ее соблазнительница перевернулась задом наперед, уселась голой промежностью прямо на лицо Юле, а сама нагнулась и прильнула ртом к ее раковинке. Раздался громкий стон в два голоса. Розовая попка девушки, сидевшей сверху на Юле, заелозила, заплясала вверх-вниз и в стороны; Юлины руки обхватили ее, прижимая к себе, и стонущие голоса захлебнулись в хрипе, переросшем в истошный вопль. Комок розовых тел метался и подскакивал на кровати, и два язычка ввинчивались в недра, истекающие сладкой щекоткой, и мучили разгоряченные бутоны, терзая их зверскими лизаниями…
Резиновый человек подвывал, стиснув руки за спиной. Он сдерживался из последних сил. Наконец, когда девушка сползла с Юли, отвалившись в сторону, он прыгнул в постель, мигом оседлал стонущую Юлю, одним движением вогнал в нее член — и сразу стал неистово ебать, насаживая Юлины бедра на себя. Он рычал, как зверь, и вдавливался в Юлю, обезумевшую в оргазме, до самых глубинных ее недр, и встряхивал ее членом, как коврик, и заливал ее спермой до самого горла, хрипя от насыщения…
Потом, когда любовники обрели дар речи, темноволосая девушка подползла к Юле, чмокнула ее в щечку и сказала:
— С днем рождения, песик! Можно тебя кое о чем попросить? Я тоже хочу быть таким же гадким лысым чертиком, как ты. Я хочу, чтобы ты меня выбрил и выкрасил…
— Что?!
— Я ОЧЕНЬ хочу, чтобы это сделал ты.
Юля смотрела на нее, не веря своим ушам. Резиновое существо подало ей бритву и поднос с красками, а затем принялось сдирать с себя резиновое трико.
— Раз такие пироги — значит, мне уже можно не … торчать в этой чертовой резине, — сказал я, когда мне удалось наконец высвободить голову.
Юля смотрела на меня, открыв рот. Сказать, что она была поражена — значит не сказать ничего.
— Ты? Это был ты? — наконец хрипло произнесла она.
— Ну а кто же, по твоему? — ответил я.
— Но… но как ты узнал? Про меня и… про все это? Как ты догадался?
— Он отследил в компе историю твоих дрочек, твоих тайных интерактивных мастурбаций, мой маленький лысый песик. Он быстро понял, с кем имеет дело, и решил организовать тебе небольшой подарок на день рожденья. А меня попросил помочь, — сказала Катя.
— Ты… ты знал? Ты догадался? — спросила Юля, глядя на меня, как на божество. Мне ничего не оставалось делать, кроме как скромно кивнуть, подыгрывая великодушной Катиной брехне.
— И… и вот то, что я с Катей… тебе это ничего?
— Наоборот: я готов смотреть до опупения, как вы лижетесь. Только обязательно зовите мне наблюдателем, — ответил я. Я и в самом деле ни капельки не ревновал Юлю к Кате и, глядя на их секс, любил Юлю еще больше.
— Боже!… — Юля подскочила и кинулась мне на шею. Она снова ревела. — Так вот что ты имел в виду утром, когда сказал, что главный подарок впереди… И то, что я теперь лысая… Боже, это ведь ты меня побрил… сам…
— Мне было это нелегко, — сказал я. — Но ты мне очень нравишься лысая. Гораздо больше, чем с волосами.
— … Кстати о лысинах. Меня кто-нибудь побреет? Песик, сладкий мой, твой праздник еще не окончен. Ведь тебе этого хочется, я знаю. Я вся твоя. Вся, с ног до головы. Делай со мной, что хочешь. Я — твой подарок…
Катя села на край кровати, подставляясь Юле.
Юля посмотрела на меня, потом на Катю, потом снова на меня… взяла бритву, включила ее — и, краснея всем черепом, как помидор, от лысой макушки до кончика носа, поднесла ее к Катиной шевелюре и медленно пробрила в ней лысую полосу…
Катя закрыла глаза.
… Ночью я лежал в кровати и вспоминал Катю, лысую, выкрашенную черной и зеленой краской, неузнаваемую и жуткую, как самый настоящий чертик; вспоминал, как они упоенно пачкали друг друга, сидя на Катиной постели и заляпывая ее густыми брызгами, и как вдруг бросили кисточки и кинулись друг к другу, и слепились ртами, и начали тереться лобками, грудями и всем телом, и как я ебал Юлю, лежащую на спине, а та лизала Катину щель и захлебывалась соками, текущими из нее, и как мы все втроем кончали, вцепившись друг в друга…
Совесть у меня была чиста: я не изменил Юле и не трахнул Катю (хоть та и приставала ко мне), а их секс считать изменой никак не мог.
Меня занимало другое.
Интересно: почему Юля назвала Катю по имени?
Ведь они вроде как незнакомы…
***
Проснувшись ночью, я обнаружил, что Юли рядом нет.
Почему-то это встревожило меня. Соскочив с кровати, я прошел в коридор и увидел, что в кухне горит свет. Оттуда доносился Юлин голос. Судя по всему, она с кем-то говорила по телефону.
«С кем? В такую пору?» — думал я.
Подкравшись ближе, я услышал:
— … Нет! Все кончено, Серега, ты понял или нет? Я остаюсь с ним. Ты не стоишь и его мизинца! Он понял, сам понял, понимаешь? и мою самую заветную, самую тайную мою мечту, которую я никогда не решилась бы сама… а ты смеялся надо мной, ты забыл? Когда я тебе все рассказала — ты смеялся надо мной, как над ненормальной извращенкой, ты забыл, Серега, да? А как ты запрещал мне Катю? Он разрешил мне… он обожает меня, ты понял? А ты… я, значит, лысое чучело? Да? Сам ты чучело… патлатое! Идите вы нафиг вместе с мамой, видеть вас не хочу, уроды!
Юля кричала в трубку и плакала. Я не выдержал и нарисовался в дверях.
— Ты… ты все слышал, да? — она обмякла на стуле.
— Да, — сказал я.
— Ну что ж, — сказала Юля. — Ну что ж. Я расскажу тебе все, как есть. Слушай… Это все мама, моя мама. Ей сорок лет, и она была замужем пять раз. Это ее принцип жизни: выходить за богатых тупарей, а потом разводиться и жить на отсуженное. Она и меня так воспитала. Мужики, говорит она, для нас, баб, как тля для муравьев. Не надоишь — не поживешь. Серега ей нравился… Сейчас я понимаю, что они трахались, и сейчас трахаются… В общем… — Юля высморкалась и продолжила: — Тебя я закадрила по плану. Это был мамин план: чтобы я закадрила богатого мужика, женила его на себе, выкачала из него бабок — и потом прожигала их с Серегой. Сейчас я понимаю, что Серега с мамой в сговоре… А тогда Серега мне нравился. Я только удивлялась, почему он не ревнует меня к тебе. К Кате ревнует, прямо бесится, чуть не избил ее однажды, а к тебе нет…
— Постой, — сказал я. — Откуда ты Катю знаешь?
— Катя — это двоюродная сестра Сереги. Я по ней сохну уже не знаю сколько. Она соблазняла меня… Мы уже и целовались вовсю, но Серега… Я не хотела обижать его, ведь он мне очень нравился… А потом случилась непредвиденная вещь. Я вышла за тебя… и так получилось, что ты мне понравился гораздо больше. Ты мне давал такой секс, после которого с Серегой было просто противно. И ты такой внимательный. Я не знала, как быть, а ты почувствовал и попытался поговорить со мной, помнишь? А Сереге все по барабану… И вот сегодня… то есть вчера… Ты подарил мне мои тайны. И Катю… Знаешь, после того, что ты для меня сделал, я действительно готова быть твоим песиком. Преданным песиком на поводке. Только разрешай мне любить Катю, я без нее не могу, хоть она и шлюха…
— Катя-то — ладно, — сказал я. — Но… ведь ты была девушкой, когда мы…
— Нуууу, это ведь совсем просто. Специальные такие шарики продаются, с красной краской… Я не девушка уже очень давно: Серега отымел меня еще, когда мне было восемнадцать, а потом проиграл в карты своему другу, и тот меня… тоже…
— Господи! — у меня все плыло перед глазами. — Я думал, что в меня влюбилась наивная девочка. Я думал, что открыл тебе мир секса. Я думал, что ты ангел. Я думал…
— Но ведь я тебе все рассказала, как есть. Ты можешь выгнать меня. Но постарайся понять, если сможешь. Про мир секса ты, кстати, в общем-то и прав: только с тобой я почувствовала по-настоящему… А твой подарок на день рожденья — это… я даже не могу описать, что это. Это невероятно. Я до сих пор не верю. И до сих пор теку, когда смотрю на себя в зеркало и вижу там лысую голову. Постарайся понять…

Она знала лучше, чего мне хочется

Не знал, что она такая

«Пусть всегда будет mutter..»