значит, так тому и быть. Хатиман сегодня беспощаден к трусам. Наши собаки легко нашли его и теперь рвали зубами, орущего и пытающегося защититься. Катсуро, наш господин, смеялся и радовался за своих собак. Он сказал, что не зря взял их сюда с собой. Мы согласно закивали.
Монтаро, внимательно осмотрев корчащегося противника, заключил, что его специально бросили тут, чтобы нас задержать. Даже если он и был ранен утром в бою, то уже здесь кто – то умело подрезал ему жилы на ногах, чтобы оставить его нам на потеху.
Окликнув по именам и ударами ноги, господин заставил собак оторваться от уже затихшего навсегда солдата. Продолжая путь в гору по узкой, петляющей дороге, мы были наготове. В таком месте можно легко найти неприятные неожиданности. Господин правильно сделал, взяв с нами собак. С ними мы все чувствовали себя спокойнее. С ними нас вряд ли кто – то сможет неожиданно и неприятно удивить.
Вдоль всей тропы, теряющейся за поворотом, росли густые кусты айвы, с почти кроваво оранжевыми, благоухающими цветками. Хороший день для жизни, хороший день для смерти. Господин поднял руку, дав знак остановиться. Собаки лаяли недалеко впереди. Мы снова ускорили шаг, мы настигали нашу добычу.
Это была развилка. Одна из троп шла выше в горы, теряясь в камнях. Другая, огибая крутой склон справа, уходила, наверное, к пастбищам. Солдаты, которые должны были увести, защитить женщин и детей господина Ичиро, бросили их тут. Наверняка отправившись к перевалу, они налегке, обгоняли нас совсем не на много. Они обесчестили себя трусостью и предательством. Разумно рассудив, что нам нужны не они, а семья Ичиро, они понадеялись, что им оставят жизнь. Тут ими было оставлено все, что могло задержать их в дороге. Судя по числу брошенного оружия, их было пятеро.
– Мы покроем себя позором, если позволим эти трусливым собакам, предавшим своего господина, уйти. Но это потом. – Мы согласно закивали господину Катсуро. Так или иначе, мы все понимали, что конец всегда один. В наших силах только выбрать и принять, каким он будет. Эти пятеро выбрали для себя бесчестную смерть трусов и предателей.
Семья Ичиро вся была тут. Кроме господина Ичиро, разумеется. Его еще утром порубили на куски наши солдаты, после того, как Катсуро, играючи, разделал своего противника, как тушу козла. Тут были все, кто остались. Жена Ичиро с сестрой своего мужа, его наложницы, дети и две старухи из их прислуги. Они, молча, сидели, все, сбившись в кучу.
– Мотаро, я доволен вами. Женщин я пока отдаю вам. Вперед! – Мы переглянулись. Никто не ожидал такой великой щедрости. Упиваясь своей властью, мы хватали и, срывая цветастые кимоно с женщин, тащили их в сторону от тропы. Я схватил молодую наложницу Ичиро. Она упиралась и кричала, размазывая слёзы и сопли по своим щекам. Выдав ей с размаха сильную пощечину тыльной стороной ладони, я успокоил её и повалил на траву. Задирая подол её кимоно, я навалился на неё сверху.
Двух старых женщин никто не тронул. Они, дрожа от страха и всхлипывая от слёз, сидели в стороне от общего безумия.
Пока мы принимали дар от нашего господина, он тихо зарезал всех детей Ичиро. Одного за другим. Они, молча, смотрели в его глаза и безропотно принимали свою участь, пока он выполнял свой долг. Их тела теперь лежали там же, у горной тропы. У ног жены Ичиро. Она уже не плакала. Не все дети были её, многие были детьми наложниц. Но господин Катсуро не делал различий. Закончив с детьми, наш господин, повернув лезвием к себе, предложил свой вакидзаси женщине. Его месть была направлена не против неё, а против её мужа. Она, дочь благородного и древнего рода, заслужила этой чести. Поблагодарив, она приняла вакидзаси и, склонив голову, замерла в своих мыслях. У неё теперь есть время.
Заметив двух старых женщин, господин Катсуро почтительно обратился к ним. Его рука дрожала. Сегодня был день, к которому он шел много лет.
– Можете жить, если похороните всех в неизвестном никому месте и забудьте этот день. – Повернувшись к тропе, уходящей вверх он, окликнув собак, пошел свершать правосудие.
Я теперь бежал рядом с ним. Со мной, обгоняя друг друга, бежали мои братья. Мы были в крови, мы были рады этой охоте. Сзади доносились крики и резкие, секущие плоть звуки. Я чувствовал запах страха, крови, и беспощадной ярости. Мой любимый запах.
Дезертиры Ичиро, глупые трусы, бросили все оружие на развилке тропы. Те из солдат Мотаро, кто закончил, догоняли господина и нашу свору. Я чувствовал, что сзади остался только один запах. Запах смерти. Впереди нас ждал другой запах. Запах страха. Я почти чувствовал, как во мне закипает кровь. Им не уйти…
***
Я резко проснулся. В спальне было темно и жарко. Пошарив на тумбочке рукой, я нашел свой смартфон и посмотрел на нём время. Сон снова был очень странный. Но сегодня я хотя бы не проспал звук будильника. До него оставалось больше часа. Я понял, что уснуть снова уже не смогу.
Растирая ладонями глаза, я поднялся с кровати и, стараясь ступать как можно тише, пошел умываться и принимать душ. Ирина, кажется, крепко спала. Раздеваясь перед высоким зеркалом в ванной, я с удивлением нашел в трусах большое светлое, липкое пятно. Выругавшись про себя, я бросил все в корзину для белья. Меня озадачивало и пугало, что я кончаю во сне от какой – то дикой и невообразимой средневековой жути. Вспоминая моменты своего сна, я умом понимал, что это все какой – то ужас. Но какая – то часть внутри меня рвалась наружу и, кажется, наслаждалась каждым мгновением этой нечеловеческой жестокости и зверской похоти.
Приняв душ, я, завернувшись в полотенце и мягко ступая по полу мокрыми ногами, прошел в нашу спальную. Тут, открыв ящик шкафа, я вынул наугад и надел первые попавшиеся трусы. Было темно, но свет из открытой ванной делал все различимым. Я, стоя тут, смотрел на свою спящую жену. Мои глаза немного привыкли к темноте, и я стал все видеть чуть лучше. Кажется, она всю ночь ворочалась во сне. Сейчас она была очень красива. Я как будто увидел сейчас её такой, какой она была в день нашего знакомства. Мягкая, полненькая девушка с пухлыми губками и приличным бюстом. Тогда она сидела в кафе с подружками за соседним столиком и, глядя на меня исподлобья своими манящими, карими глазами, облизывала губы. Кажется, все было проще, чем я всегда думал. Это не я выбрал её тогда. Это она выбрала меня.
***
7:30. Я включил чайник и, вынув из холодильника сыр и колбасу, нарезаю бутерброды.
7:45. Я одеваюсь в прихожей. Одежда вычищена и поглажена. Ботинки блестят, начищенные восковым кремом.
8:00. Я расплачиваюсь в маршрутном такси с водителем. Место у окна как всегда не занято. Моё место.
8:45. Я включаю компьютер. Я доволен. Сегодня я буду заполнять, и печатать бланки и формы. Я знаю все о бланках и формах. Это моё место, это мой долг, это весь я.
18:00. Я, глядя на себя в зеркало, застегиваю пуговицы на своём пальто. Я доволен. Пальто хорошо сидит, пуговицы крепко держатся.
18:17. Я расплачиваюсь с водителем маршрутного такси. Я идеальный, красивый, блестящий винтик сложного прекрасного механизма. Меня часто чистят и смазывают, я тот самый. Я крепко сижу на своей резьбе, это место специально нарезал для меня какой – то мудрый и прозорливый мастер.
19:00. Я разуваюсь в прихожей. Ирина в ванной. Там шумит вода.
19:47. Жена смотрит телевизор, лежа на диване. Я сажусь рядом. Мне скучно, но я смотрю.
23:12. Повернувшись к стене, начинаю считать овец. Ирина, как ей кажется незаметно, уходит на кухню, закрыв дверь. Она смеется, пока разговаривает там с кем – то по телефону. Я представляю себе, что у неё есть любовник. Мне хочется так думать. Меня возбуждает мысль, что она раздвигает свои пухленькие ножки для какого – то мужика. Меня возбуждает представлять, как чьи – то крепкие пальцы сильно сжимают и мнут её объемный бюст с большими и темными сосками. Я снова сбился со счета. Черт бы побрал этих овец!
***
Суд был скорым. В таких случаях, все случается быстро.
Я, поводьями, правлю телегой. Она низкая, без бортов. Сверху на ней надстроена деревянная клетка, обитая железом. Соломы на пол наброшено мало. Поэтому почти на одних только голых досках, болезненно вздрагивая на каждой кочке, в клетке лежит женщина. В одних лохмотьях, с разбитым лицом и, кажется, сломанной рукой. Её называли ведьмой, но она не хотела признаваться, пока не обмякла на допросе. Думали уже, что испустила дух, но её, видимо, так просто не одолеть.
Как обманчива, бывает, природа. Женщина была светлокожая и совсем худая. Казалось, что жизнь едва теплится в ней. Но она цеплялась за неё так, что многие могли бы позавидовать.
Дорога петляла в сумрачном осеннем лесу. Доска сиденья жестоко била меня в спину, когда колесо наезжало на каждый камень, каждый корень, или попадало в яму. Мир, кажется, обозлился на нас. Мир, кажется, нас проклял.
Понуро следуя сзади, за мной едут полдюжины орденских всадников. Одним из них был аббат Уго. А меня сейчас звали Тимео. Хотя это, конечно, неправда. Мы все тут взяли себе на время другие имена, чтобы ведьма не заполучила над нами власть. Её все откровенно боятся. Именно поэтому суд решил казнить её не как обычно, за башней Трёх, а в другом месте. Мы должны уехать вглубь леса и там, в неприметном месте, ведьму мы повесим за шею и, посмертно, усечем её на голову.
Уго никак не мог выбрать место, где можно было остановиться. Лично я считал, что остановиться было пора уже давно. В отличие от них, мне приходилось быть с ней совсем рядом.
Женщина застонала. Её разум закрывался забытьём от перенесенных побоев и боли. Она, то приходила в себя, то снова теряла сознание. Когда мы будем там, её надо будет привести в чувство. Она должна будет понять, что ей в глаза смотрит смерть. Она должна будет покаяться.
Пасмурное небо затянуто плотным слоем туч. Совсем никак не угадать, где на небе сейчас солнце. Как по мне, так сейчас тут слишком тихо. От этой тишины становится не по себе.
– Тимео, ты там жив? – со спины раздался громкий мужской голос. Аббат решил нарушить жуткое молчание.
– Жив, пока. Чего тебе?
– Вон у того дерева тормози! Видишь, впереди?
– Понял.

Она знала лучше, чего мне хочется

Муж дочери.

Ничего себе поездочка