в прямой кишке, доставляли ей дополнительное возбуждение, добавляли наслаждения.
Полуобезумевшие от страсти женщины потеряли ощущение времени. Для них оно остановилось. Если б их спросили, что такое рай, они сказали бы, что находятся там сейчас. День уже валил за полдень, а они не могли расцепиться. Теперь они более целовались взасос в губы, невзирая на то, что каждая по нескольку раз брала в рот имитатор. Который был то только что вынут из её собственной попы, то одна из них, хорошенько оттрахав другую, отдавала его ей. И сама отсасывала ствол, хранивший тепло прямой кишки подруги. Разве могли они знать хоть пару недель назад, что им будет доставлять такое внутреннее наслаждение, вызывающее наслаждение физическое, то, от одних разговоров о чём их тогда бы тут же стошнило? Они сами не понимали, почему вдруг это действие их так влечёт, вызывая порыв столь бурной страсти.
Женщины получили удовольствие наверное не один десяток раз. И, утолив голод, который они наконец-то почувствовали, вспомнили о главном, ради чего Нина и пришла к Вале.
— Итак, голубушка, всё ещё хочешь получить по попке? Так будем попу пороть? — начала Валентина.
— Да-да, и не просто получить, а накажи меня хорошенько. За то, что я столько лет не следила за своей жизнью, запустила всё, что только можно запустить. Взбодри-ка меня ещё разок! Полтораста… нет, две сотни ударов розгами я заслужила сегодня! — Нина положила голову на плечо Валентине.
— Что ты, что ты! С ума сошла? Тут можно и помереть! Да и не хватит заготовленных вымоченных розог. Вряд ли будет и на сто пятьдесят, — Валентина отступила назад, выставляя впереди себя ладони.
— Ну, на сколько хватит…
Прежде всего стали определяться, где производить сеанс розготерапии. На том, где это делали Валя с мужем, а теперь её дочери ей, отпадало сразу: это было довольно хлипкое сооружение из двух табуреток и щита толстой фанеры чуть пошире табуретки. Крепко привязать здесь бы не получилось, а фанера могла и сломаться под тяжеловесной Ниной. Так что лучше всего делать это оказалось в маленькой комнате, почти пустой, где стояла узкая деревянная кровать.
— Это моего сына… — как-то печально, пряча лицо, пояснила Валя.
— А где же он?
— Недалеко… И очень далеко одновременно…
— Как это?
Валентина вздохнула.
— Это тяжёлая история. Одним словом, он, после гибели отца… — не договорив, она сделала движение около головы. — Хотел покончить с собой. Наелся каких-то таблеток, но откачали. Но после них, или каких-то из них, что-то щёлкнуло у него в голове…
— Где он сейчас?
— В интернате… для инвалидов. Где слабоумные… И совсем неадекватные психбольные. Но я периодически забираю его в отпуск оттуда. Когда на неделю, когда на месяц, иногда и дольше. Два, три, иногда бывало и пять раз в год. Это долго рассказывать. Не сейчас. Но я ещё и езжу к нему, навещаю. Скоро надо будет опять съездить. Если будет с ним всё хорошо, то позволят и взять в отпуск.
— Съездим может вместе?
— Можно. Спасибо, дорогая, — Валя, давясь слезами, обняла Нину, утонула лицом между её грудями.
Нине стало не по себе, что нечаянно расстроила подругу, случайно затронула её рану. Она обняла её, вместе они сели на кровать сына. И так молча провели некоторое время, прильнув друг ко другу головами.
Конечно, одевать на себя хоть что-то женщины не сочли нужным, и Нина сразу же разлеглась на животе. Поёрзала, заняла положение поудобней. Потонула лицом в подушке, подобрала под себя свои громадные сисяндры. Здесь, на кровати, она хоть помещалась целиком. Не как на скамейках, где отвисали с краёв бока, и как мешки болтались висящие почти до пола груди.
Как обычно, Валя подложила ей под бёдра и низ живота небольшую тугую подушку и плотную тряпку, сложенную в несколько слоёв. Верёвки оказались точно такими же, как и на даче, толстыми и довольно жёсткими. Валентина быстренько привязала подругу, притащила таз с розгами. По просьбе Нины притянула подушку ей к лицу — чтобы та случайно не закричала, оторвав от неё голову. Вот только руки пришлось вязать внизу, к ножкам койки, а не вытянутыми вперёд.
Как всегда перед розгопроцедурами, было и страшненько, и в то же время почти физически играло нечто в душе. И из её неведомых глубин тянулось неосознанное желание получить боль, которой наслаждается душа, и заставляет понемногу наслаждаться тело.
— Значит, доламываем об твою попочку всё, что есть? — в последний раз спросила Валентина.
— Да. И не выбрасывай тогда обломки, если остаётся хоть половина их длины.
Валя встала поудобней. Жикнул в воздухе прут, и Нина, завывая в подушку, заёрзала и задёргала ляжками. Конвульсивно напряглись и стали подёргиваться и сжиматься широкие толстые ягодицы…
Долго мочёные, и потому очень гибкие, тонкие прутья обжигали как огонь. Женщина вцепилась пальцами в ножки кровати так, что казалось, раздавит их в щепки. А Валентина с шутливым задором, с прибаутками, нахлёстывала её широченные пляшущие «подушки».
— Эть тебе за то, что не следишь за собой! И чтоб закончила такую жизнь! Будешь ещё впадать в апатию? Будешь? Будешь? Будешь?
— Не бу-ду-у! — страдальчески завывала Нина.
— Так чтоб запомнилось навсегда! Это чтоб запомнилось! — Валя резкими хлёстами настёгивала Нинину попу. Вспыхивающие безжалостным огнём полосы ложились ровными рядами.
(Продолжение следует)
Прислано: Жестокая

Как все начиналось(кэтти1)

Комната в общежитии

Незнакомка в чулках