когда Нина должна была высказать Валентине свою просьбу, тем больше её всё сильнее и сильнее начинал одолевать страшок перед болью. Даже потряхивало внутри. Ей представилось, как она станет кричать и корчиться под прутом. Эти два чувства — неосознанное желание и вполне осознаваемый страх, — словно упёршиеся меж собой головами два оленя, начали всё сильнее бороться в ней. Какое победит? «Надо — не надо? Сказать — не говорить?» — вертелось в мозгу у женщины. И тут ей с особой живостью представились бушевавшие в ней всю ночь бредовые кошмары, которые наверняка станут повторяться, не удовлетвори она именно сегодня это подспудное желание, только недавно проявившееся со всей ясностью. «Неосознанный внутренний мир сильнее разума» — вспомнилось ей прочитанное в какой-то эзотерической брошюрке. Нет! Прочь всякие сомнения и страхи!
Валентина поднялась из-за стола.
— Что ж, приступим? Я готова, — сказала она, шагнув в прихожую.
— Постой, Валь. Может, мне тоже попробовать… этого? — плохо слушающимся языком произнесла Нина.
— Ты это действительно хочешь? — сразу оживившимся голосом спросила Валентина, хоть брови у неё и удивлённо вскинулись вверх.
— Да.
— Но сразу предупреждаю: будет возможно и очень больно. Зависит от болевого порога. И! Меньше полусотни раз не будет иметь никакого эффекта. Как впрочем, и больше ста пятидесяти раз. Только лишние мучения, а дополнительный эффект мизерный. Самый лучший вариант — это сто тридцать-сто тридцать пять раз. Впервые лучше попробовать вполовину. Как?
— Да. Давай шестьдесят пять, — согласилась Нина.
— Тогда ты первая и ложись. Попробуй. Тело у тебя рыхлое, чувствительное, кожа нежная. Хоть под ней и достаточно мощный жировой слой, но он вряд ли сильно сбавит болевые ощущения. Да-да, попробуй, потом решишь, продолжать или нет. Но учти, раньше не остановлю, на мольбы не реагирую. Велела ты стегнуть тебя шестьдесят пять раз, значит будет шестьдесят пять и ни одним разом меньше. Раздевайся, и лучше всего догола. Так будет легче переносить, и легче вообще.
Женщины условились: стегать только по ягодицам — поперёк, вдоль, наискосок. Верхняя граница — чуть пониже копчика, нижняя — самый низ попы, где чуть ниже начинается ляжка. Ну, и с наружных сторон ягодиц, если хлестать вдоль, но так, чтобы кончик прута не задевал поясницу, стараться попадать им на ширину ладони ниже неё.
Двери, и входные, и раздвижные из цветного стекла, отделяющие веранду от прихожей, заперли — разумеется, криков будет, и случайно услышавшие их могут прибежать проверить, не нужна ли помощь. Теперь солнечные лучи падали в прихожую через огромное полукруглое окно под потолком, тоже остеклённое цветным стеклом, из-за чего помещение было залито разноцветным светом перемежающихся цветов.
Нина с интересом осмотрела прутья. Но сначала её интерес привлёк оцинкованный бельевой бак, такой, в каких раньше кипятили бельё.
— Раритет. Времён царя Гороха Первого. А как хорошо сохранился!
— Нее, это уже времён царя Никиты Кукурузного. Снимай, да складывай одежду на табуреточку, — улыбнулась Валентина.
Дрожащая от волнения, да и что там таить, и от боязни, пересиливая себя, Нина стянула через голову навыверт просторный сарафан. Следом, точно так же, и коротенькую, даже не доходящую до низа попы, комбинашку. И опять начали попеременно накатываться жаркие и ледяные волны. Замерла на несколько секунд. Спустила по колено трусы. Ненадолго застыла, собираясь с духом. В ушах то шумело, то звенело, то их закладывало ватной тишиной. В глазах мельтешила сплошная рябь, даже не различались предметы. Встала потвёрже, низко наклонилась и опустила трусы по щиколотку. Попеременно вынула из них ноги. И аккуратно складывала на табуретку всю снятую одежду. Валентина помогла ей расстегнуть на спине бюстгальтер, Нина сбросила его поверх всего. Несколько расставила ноги, немного сгорбилась, и встала около скамейки, окончательно собираясь с духом. Сердце у женщины ещё сильней запрыгало, дыхание участилось.
Вся «интимная зона» у неё буйно заросла волосами просто до неприличия, и тем более они до безобразия отпустились в длину. Уже много лет как она перестала делать депиляции, от которых волосы росли ещё быстрее и гуще. Густейшая копна тёмных и очень длинных волос на лобке — ещё ладно. Но волосы, и самые длинные, так же густо росли и между бёдрами, и даже между ягодиц, выходили оттуда наружу длинными концами, особенно в низу попы. Именно из-за этого она постоянно чувствовала себя очень неловко когда, а в последние годы очень часто, ложилась под клизму в поликлинике. Или на уколы. Но там медсёстры уже повидала всякого, а тут приходится предъявлять Вале эту «красоту»!
Нина затопталась, набираясь внутренних сил чтобы сделать последнее движение. Или «дать заднюю», отказаться в последние секунды? Нет уж, назвался груздём, полезай в кузов!
— Ну, что же ты? Смелей! Ложись на живот, руки протяни перед собой, — улыбаясь, ободряюще сказала ей Валентина, и похлопала её по попе кончиками пальцев. Нина резко выдохнула. Вздрогнула, словно отходя ото сна. И огромным усилием заставила себя сделать движение. Как в сплошном тумане, опёрлась руками и коленом на скамейку. Немного покачала, проверяя устойчивость. Закинула вторую ногу, и растянулась по обоим скамейкам, вытянула руки. Лицом утонула в подушке. Она будет глушить крик. Подвигалась, поёрзала, принимая положение поудобней.
Поскольку средняя часть её тела покоилась на сложенном в толщину одеяле, то и попа оказалась сильно выпячена вверх. Широкие пухлые «подушки» ягодиц расслабились и расплылись по сторонам и вниз, на ляжки, как поднявшееся пышное тесто, выложенное на стол.
Скамейка оказалась узковата для неё. Бёдра и особенно наружные края попы, бока, свисали по обе её стороны. Груди, как она их ни подпихивала обратно, вываливались с краёв и висели мешками по бокам скамейки.
Валентина развернула пучок очень толстых верёвок.
— Привязать? Вряд ли ты вытерпишь. Это очень болезненная процедура. Станешь извиваться, биться, и можешь упасть. Мы с мужем постоянно привязывали друг дружку.
— Конечно… разумеется, — отозвалась Нина.
— Верёвки как раз такие толстые, чтобы не врезались, не ранили, — Валентина опутала ей руки, обмотала обоими концами верёвки ножки скамейки, натянула их обратно и привязала Нинины кисти к поверхности лавки. Так же сделала и с ногами. Получилось что её тело оказалась ещё и растянуто, даже натянуто вдоль, и попутно оно плотнее смыкало собой обе составленные скамейки.
Далее Валя туго привязала её у локтей, плеч, поясницы и у колен. Нина еле-еле могла извиваться телом.
— Вот и не надо объяснять, как нужно будет вязать меня. Завязывай точно так же, — сказала Валентина. Вытащила из бака прут, пропустила через кулак, несколько раз согнула, проверяя на гибкость. Взмахнула раз пять в воздухе и вслушилась в звук. Встала сбоку от скамейки напротив Нининой попы. Теперь обратного шага уже не было.
— Не сжимайся, не напрягайся, расслабься киселём. Поехали! Начинаю! — предупредила Валя, и розга с визгом рассекла воздух. Впилась в мягкие и пышные, колышущиеся как студень ягодицы Нины.
От неожиданности Нина истошно взвизгнула. Нет, не сам удар прутом был для неё неожиданным, она просто не ожидала, что розга делает настолько больно. Это было сравнимо с прикосновением раскалённой проволоки. Но женщина постаралась взять себя в руки, сжала зубы и зарылась лицом в подушку.
Следующий удар оказался намного больнее. Нина замычала сквозь зубы, заёрзала, стала катать голову из стороны в сторону.
Выдержать так женщина смогла не больше трёх-четырёх раз, а потом разошлась неистовыми воплями. Это было нечто ужасное! Она не могла себе и представить, как бывает когда секут прутом. Было похоже, как если б раз за разом её попу поливали тонкими струйками крутейшего кипятка под давлением. И этот кипяток проникал вглубь и разливался там вширь, жёг адским огнём.
Валентина секла со знанием дела. Не слишком часто, но размеренно, с интервалом в среднем примерно секунды в четыре. Занося розгу глубоко вдыхала, набирая силу для следующего удара, и потом с резким выдохом бросала руку вниз. Прут с рассекающим свистом летел молниеносно, впивался в судорожно сжимающиеся в это мгновение ягодицы Нины, и протягивал по ним таким же молниеносным резким продольным движением.
А Нина уже совершенно обезумела от боли. Она вскидывала голову, трясла, мотала и размахивала ею. Сжимала зубы и и кричала через нос. Не выдержав, зарывалась лицом в подушку и исходилась нечеловеческими воплями. Волосы у неё разметались и растрепались, упали по обе стороны скамейки, и то концами метались по полу, то взмётывались всей массой когда она взбрасывала голову.
Было больнее всего если Валентина попадала кончиком прута по самому крайчику ягодицы, где они смыкались, у самого-самого разреза в середине попы, и особенно в её низу, где было особенно нежное место. В этих случаях Нина продолжительно орала, кидалась во все стороны головой, размахивая волосами, и судорожно тряслась всем телом, подбрыкивала и качала попой насколько могла, туго привязанная. Скамейка иногда угрожающе раскачивалась. Несколько раз за время порки Нина действительно чуть не опрокинулась вместе с лавкой, но Валентина успевала задерживать падение.
Периодически Валя переходила и секла то с одной стороны, то с другой. То по ближней к ней ягодице, попадая кончиком у самого разреза, то протягивала по всей ширине попы. Уже несколько раз брала свежую розгу взамен сломавшейся. Нина теперь вопила беспрестанно. Боже, какая боль! Ой, боже-боже, какая ужасная боль! Боже, господи боже, невозможно уже терпеть такую жуть! Словно жалит осиный рой. Зачем напросилась? Сколько она раз получила? Уже наверное не шестьдесят пять, а за сто шестьдесят, и куда больше? Или нет? — «…Двадцать шесть…

Мой свекор

Как все начиналось(кэтти1)

В плену твоей власти.