двадцать семь…» — в это ж время точно подсчитывала Валентина. Желая хоть как-то отвлечь пациентку, смягчить её восприятия, придать этой чрезвычайно болезненной процедуре хоть какой-то вид некоей шутливой игры, она стала подшучивать, так, как они шутили с мужем, когда вот так же секли друг друга.
— Попа — это самая универсальная часть тела. На эту попу Ниночка садится. В эту попу Ниночке делают укольчики. Этой попой Ниночка какает. Попа — это запасная дырочка для любви. И по этой попе Ниночку лечим — от всех душевных неурядиц, от меланхолии, мнительности, всего, всего, всего. Всего, что отравляет душу…
Но Нина уже не воспринимала, что говорят. Ей казалось, что со следующим ударом она и умрёт. Но после её попу жутко обжигал ещё один, за ним ещё, ещё и ещё. Не было конца этой адовой муке. Она даже не заметила, как случайно пукнула. И тут как из другого мира донёсся голос Валентины.
— Ну, голубушка, остаётся пять раз. Соберись с силой, потерпи. — И розга с режущим свистом протянулась по её иссечённой попе.
Женщина неистово заголосила, завертела головой, зарываясь в подушку. Начала выписывать попой нечто вроде «восьмёрки» и подбрасывать её. Валентина выждала когда пройдут эти судороги, и стала распутывать верёвки.
Нина лежала бледная и жалкая, как оглушённая, с разбросанными волосами, мокрым лицом. Пот? Слёзы? И то, и другое? Её глаза расширились, выглядели бессмысленно-непонимающими. Женщина поёрзала, оторвала от скамейки плечи, и медленно встала. Хотела потрогать ягодицы, и даже вскрикнула, едва коснулась кожи. Так болела попа, по всей площади. Шагнув от скамейки, Нина бросила на неё взгляд, и вдруг краска хлынула ей в лицо: на том месте, где находились её бёдра, на тряпке темнело обширное сырое пятно. Во время порки она оказывается ТЕКЛА! Об этом красноречиво подтверждали мокрые волосы у неё на лобке и между бёдер, слипшиеся вислыми сосульками. Хорошо что тряпка оказалась достаточно плотной и не промокла насквозь.
Но Валентина сделала вид будто так и должно быть. На её лице даже скользнуло что-то вроде довольной улыбки. Она собрала тряпку и сама стала обтирать Нине лобок. Та встрепенулась, схватила эту тряпицу, прижала её к мокрому месту.
— Ради бога, извини… — начала она, но Валя поднесла к губам палец.
— Так и должно быть. Процедура возымела эффект. Вот увидишь, с меня натечёт не меньше, — она обняла её за плечи и провела в дом, ополоснуть лицо холодной водой.
Нине потребовалось некоторое время чтобы очухаться. Иссечённая попа болела острой жгучей болью. Чтобы сесть, разумеется не могло быть и речи. Валя предложила ей лечь животом на её постель.
Пришедшая в себя Нина накинула сарафан. Трусы одеть конечно ж было нереально. Но и сарафан, несмотря на то что был очень просторным и из лёгкой ткани, при движениях колыхался и взмахивался подолом, и неминуемо касался и попы, причиняя даже этим дополнительную боль. Особенно когда она наклонялась. И Нина сняла его. Сечь Валю можно и голышом. Даже легче, больше свободы движений.
Валентина лёгким движением скинула халат. Даже тут у неё это получилось с естественным изяществом. Под ним ничего не оказалось. Также лёгким шагом приблизилась к скамейке. Свободно, и тоже не без изящества, женщина легла на живот. Поправила под собой сложенное одеяло, покрытое уже новой чистой тряпицей. Растянулась, легонько потягиваясь, и расслабилась, как словно собиралась отдохнуть. Нина восторженно осмотрела её упругое подтянутое тело. Неужели это благодаря и розготерапии в том числе? Или действительно сечение даёт жизненные силы, активность, и уже благодаря этой активности она держит себя в такой форме? Нина провела ладонью по своим ягодицам, и вздрогнула от боли как от удара током. Рубцы конечно заживут, боль пройдёт. Вроде раз в неделю или дней десять потерпеть несколько минут ради возврата вкуса к жизни и к прежней насыщенной жизни будет не такой уж неподъёмной ценой. Да и к боли привыкают. В ней есть даже что-то сладостное, кружащее голову. Эта новое внутреннее ощущение вдруг породило неожиданную мысль, что, после того как она высечет Валентину, не лечь ли обратно самой, чтобы та втянула ей ещё столько же. Шут с ним, что острейше болят, пылают и ноют рубцы. По ним будет только больнее. И опять затомило где-то в непонятной разуму глубине.
Валентина с удовольствием поглядывала с каким восхищением и даже с завистью осматривает Нина её, вытянувшуюся на скамейке. Такие впечатления подруги для любой женщины куда более лестны, чем многочисленные комплименты множества мужчин. А Нина, даже забыв что должна сейчас делать, не могла оторвать глаз от золотистого от дачного загара тела Валентины. Как та лежит на скамейке, вытянув вперёд руки, с приподнятой такой беленькой попкой. Лежит послушно, и послушно подставила ягодицы-мячики. И эта попка, круглая и подтянутая, с широким и глубоким междуягодичным разрезом, в лежачем положении стала ещё более развалистой. Ягодицы своими верхами ещё шире разошлись в стороны, визуально ещё более круто западали вглубь. Нина механически слегка погладила и раздвинула их. Валентина вздрогнула и с наслаждением потянулась. Да, до анального отверстия было ещё глубоко. Можно не бояться задеть его кончиком прута. И скамейка для Вали совершенно не узка как для Нины. Которая свешивалась складками как мешками сала с обоих её сторон.
Нина принялась опутывать Валентину верёвками. Стараясь повторить точно так же и в том же порядке, как та завязывала её.
— Ну, с богом! Начинай! Сто тридцать раз. На крики не реагируй, как и на просьбы прекратить. Если такие будут. Вперёд! — как-то даже игриво и весело сказала Валя.
Нина выбрала прут. Несколько раз взмахнула им, но того резкого звенящего посвиста у неё никак не получалось.
— Взмахивай легче. Не напрягай руку, а бросай её вниз. И подтягивай локоть на себя, — подсказала ей Валентина.
Прицелившись глазом, Нина сильно опустила розгу на Валины ягодицы. На них тут же загорелась красная полоса, и женщина заёрзала, замычала в подушку. Вторая полоса, уже ярче… Ещё и ещё…
Нина секла Валентину, резко наклоняя плечи. Старалась класть прут почаще. Но было видно, что Валентина не испытывает той боли, которую чувствовала Нина. Конечно, она старалась сечь примерно так же — и по одной ягодице, попадая концом у самого края того дивного «распадка», что чётко делил пополам эту дивную попку, и по самому её верху. Хотя Валя и егозила попой, и часто срывалась на громкие крики, но по оставляемым следам было видно, что получается все же что-то не то.
Процедура закончилась. Шумно отдувающаяся Нина отёрла пот и развязала Валентину. Та с лёгким стоном встала и провела пальцами по ягодицам, расцвеченным красными с синевой узорами. На подложенной под её живот тряпке так же явственно выступало тёмное мокрое пятно. Да и волосы на её лобке висели сырыми липкими сосульками. От порки текла и она!
— В общем и целом у тебя получается неплохо. Но не совсем. Нету хлёсткости. Ну-ка покажи, как ты стегаешь? — и когда Нина несколько раз хлестнула свежим прутом по неприкрытой части скамьи, Валентина сразу же принялась объяснять ей, в чём у неё ошибки.
Во-первых, не надо «кланяться» при каждом ударе. Не держать руку напряжённой, и не стараться «вбивать» прут — это не молотком заколачивать. Удар и не должен быть тяжёлым, нужно добиваться максимальной быстроты, с какой прут летит вниз. Для этого последовательно разгибать руку, а главное в движениях — завершающий продольный рывок с резким срабатыванием кисти. А никак не работа плечом.
И тут же в медленных движениях показала всю технику взмаха, от начала движения розги вниз, и как с потягом класть прут чтобы он впивался в кожу, а не хлопал вертикально сверху вниз. Не стараться «частить», взять частотой ударов, да ещё с таким частым дыханием, от этого лишь теряется резкость и хлёсткость. Должен быть резкий выдох во время хлёста. То есть выходило, что у Нины получалось всё наоборот. И тут же Валя продемонстрировала как делать надо резким и быстрым секущим ударом. Стегнула так, что на доске скамейки осталась отметина.
Нина под её руководством раз двадцать сделала пробные движения в медленном темпе. Секанула ещё столько же по скамье, добиваясь максимальной хлёсткости. Пока не стали получаться отметинки.
Валентина опять быстро скользнула на скамью, вытянулась на ней.
— А теперь попробуй по мне. Ещё раз пять. Проэкзаменую тебя, так сказать.
Нина занесла прут. Теперь и у неё он с режущим свистом, безо всякого лишнего усилия вывел на ягодицах Валентины огненно-красную высоко вспученную полосу. Та наверное и не ожидала такого эффекта. Потому что подскочила с отчаянным криком, и даже сползла со скамейки.
— Ну, вижу ты усвоила. Не то что раньше, силы старалась вложить много, а толку мало. Только вся запарилась от ненужной физкультуры. Сейчас постараюсь удержаться. Впрочем, привяжи меня у пояса.
Нина стегнула. С ещё более резким потягом, отдаваясь назад бедром. Валентина влипла лицом в подушку чтобы не был слышен на улице её истошный вопль, и закидалась попой в разные стороны.
Каждый следующий хлёст теперь получался у неё всё более болезненным. О чём говорили и визги Вали, и всё более высоко вспухающие красные рубцы на коже ягодиц.
Женщины несколько отлежались. Рядышком на кровати. Нине почему-то очень хотелось обнять Валентину. Невзначай она прижалась своими бёдрами к её. И Валя вдруг сделала движение навстречу, женщины тесно сжались телами. И как будто ничего не происходило, далее продолжали неподвижно лежать на животе. Только дышать обе стали сильнее и чаще.
Нина собралась домой. Накинула на голое тело сарафан. Идти пришлось придерживая его сзади чтобы не задевал рубцов. Дома, сняв его, долго рассматривала в зеркале простёганную попу.
А посмотреть было на что! По ягодицам стояли — именно стояли! — ряды узких, но высоких красных рубцов. Один к другому. И они горели и болели острой проникающей

Мой свекор

Мой дед. Часть 2

Радость в сексе