в стоге сена… А что у тебя на плече? — спросил я Серого.
— То самое, — спокойно ответил тот. — Врачи все говорят: не надо на солнце, не надо, хуже будет… А чего уж хуже, если и так несколько лет осталось? Лучше пожить да порадоваться по-людски…
Сглотнув, я пошел к себе.
Подходя к палатке, я уже все слышал, но не верил до последнего — пока не заглянул.
В темной тесноте возился и кувыркался клубок двух тел: бронзового и сметанно-белого (такой казалась Юля рядом с Марькой).
Марька лежала плашмя на Юле и истомно ласкала ее обеими руками, языком, сиськами и всем телом, а Юля изрыгала стоны, каких я никогда не слышал от нее.
Не знаю, на кого я был похож, когда увидел это. Юля смотрела на меня беспомощным, извиняющимся взглядом, продолжая скулить под Марькой…
— Чего ты? Не бойся, давай к нам, — Марька повернулась ко мне, улыбаясь своей детской улыбкой.
Не знаю, как это получилось, но в следующее мгновение она сосала мне хуй.
Ее рот окутал меня такой одуряющей влагой, что я закричал, глядя в глаза Юле, которая извивалась на подстилке и мяла свои сиськи, как это делают бляди в порнофильмах…
Потом я лежал на Юле и, кажется, ебал ее, или только хотел ебать… а Марька была рядом и ласкала мне задницу, яйца, ноги, да так, что я проваливался в какие-то лиловые бездны, лязгая зубами от наслаждения. Похоть звенела во мне так, что я плохо видел и слышал.
Потом меня оплели руки, много-много рук, как мне казалось, и я не различал, какие из них Юлины, какие Марькины. То самое новое, огромное блаженство, которое обожгло нас вчера, было ближе, гораздо ближе, я яростно проталкивался к нему… и вот уже моя елда вросла в Юлю, пустила в нее корни, стала с ней единым мясом, и Юля вытаращила глаза, изумляясь этому чуду, и я изумлялся вместе с ней, потому что мы вдруг стали сиамскими близнецами с одной нервной системой, и я чувствовал все, что чувствует она. Я вдруг понял Юлю — сразу всю целиком, какая она есть. Это невозможно облечь ни в слова, ни даже в мысли. Я понял ее телом, плотью, понял изнутри, из глубины ее утробы, и она поняла меня, и это понимание пронзило нас, как сверкающая игла, и мы корчились, наколотые на нее, врастая друг в друга все глубже, и бездонное блаженство всасывало нас, как воронка…
— Где Марька? — прошептала Юля.
Я поднял голову. В палатке ее не было.
— Не знаю…
Тело было вялым, как у дистрофика. В ушах звенело от голода.
Мы выпотрошили рюкзаки, добывая пропитание, и глотали все, что падало оттуда. Юля насосала мне хуй губами, вымазанными в плавленом сыре, и я долбил ее вторым присестом, чтобы протолкнуться туда, в глубину, где наша плоть срастется, и мы поймем друг друга клетками и мясом…
Так было три раза, или может быть, четыре. Под конец я просто скользил в ней хуем, который уже выплюнул все, что в нем было, — просто потому, что не мог расстаться с горячей пиздой, ставшей частью моего тела. Потом мы, изнуренные, снова ели, не разлепляясь, и жующая Юля сжимала мне утробой кол, не желающий обмякать…
— Я изменила тебе, — сказала она.
— Я тебе тоже.
— Или это не считается?
— Не знаю. Наверно…
Мы снова замолчали.
Слова казались накипью, бессильной выразить и каплю того океана, в котором мы плыли, как кусочки сахара, растворяясь в щекочущей бездне.
Потом Юля обвила меня руками.
Я почувствовал, как ее сиськи влипают мне прямо в сердце, и оно замирает в их блаженном тепле; почувствовал, как наши тела слипаются воедино, кожа исчезает, пропуская мясо к мясу, и мы вновь срастаемся, как сиамские близнецы, обжигая друг друга сердцами…
***
Мы уснули, и во сне занимались любовью, умирая от тихого блаженства, усиленного кривыми зеркалами сна.
Проснулся я от оргазма, как в детстве, — только сейчас обкончал не трусы, а масляную плоть Юлиной утробы.
Юля пищала подо мной, закатив глаза, как сомнамбула. Я с трудом добудился ее.
Разлепившись, мы долго сидели, глядя в одну точку, размягченные и липкие, как мармелад — с ног до головы в Юлиных и Марькиных соках, в сперме, в слюне и хрен знает в чем.
Одеваться было противно, и мы молча, не сговариваясь, решились выйти к морю голышом — впервые в жизни.
Как на грех, было полно людей. Юля застыла, но было поздно: нас увидели и подошли к нам…
Весь этот вечер мы пробыли голышом на людях. Чувство было очень странное: будто кожа стала чувствовать взгляды, обжигавшие гениталии не хуже прикосновений. Мое хозяйство выперло вперед безнадежным дрыном, и, когда мы сели у костра, я старался поплотней сдвинуть ноги.
Вновь шла игра на Марьку. Она кружилась у костра — исцарапанная, обгоревшая до черноты, с водорослями в белых волосах, слипшихся от соли.
Тело ее было в песке и гальке, потому что она валялась на берегу, как морской котик, не пользуясь подстилками. Ее сиськи, огромные, щедрые, будто она уже выкормила целый выводок детей, целились в разные стороны, и все, кто находился рядом, был под их прицелом. Она казалась одновременно и молоденькой, почти ребенком, и древней, как земля и море. Волосы ее выгорели добела, до лунной седины, как окрестные травы.
Городскому жителю, привыкшему к гламуру и к косметике, она, возможно, и не понравилась бы. Но здесь, на берегу…
Ее флюиды били тем больней, что она никого не завлекала, а просто жила себе, как счастливый зверь. В ней чувствовалось что-то, что сильней и древней красоты — женская мощь, густая и терпкая, как смола на окрестных деревьях.
— Ты хочешь ее, — шепнула Юлька.
— Да, — ответил я. — И ты тоже.
— Да…
— Ты хочешь не ее.
Ты хочешь всех. Мы оба хотим всех. Мы стали сексуальными маньяками. Это потому, что мы голые.
— Не только поэтому…
Я промолчал. Юля была права.
Очень скоро Марьку выиграл один из «дикарей». Она стала раком, попискивая от предвкушения, а счастливчик спустил плавки…
— Слышь, ты, мудак! Ты мухлевал, блядь! Я видел! — раздался все тот же голос.
— Отстань, Отелло! Когда-нибудь и тебе повезет, — урезонивали его.
— Заебаю! Нахуй! — ревел тот, прорываясь к Марьке. Его оттащили, и он долго еще матерился где-то сзади.
Счастливчик стоял на карачках, оглядываясь — и, когда выяснил, что опасность миновала, нагнулся к Марьке и влип в нее всем телом, как муха в мед…
Я никогда не думал, что это так невыносимо — видеть чужой секс.
— Иииыы, — стонала Юля, потому что я дрочил ей голую пизду, плюнув на стыд. — Ты что? Не наааадо…
— Никто не видит, — хрипел я, и это была правда: все смотрели на Марьку с «дикарем».
— Ыыыыы! Ы! Ы! Ы! — вдруг выгнулась Юля, выпятив лобок. Кто-то обернулся на нее, но тут же повернулся обратно к героям дня. — Ыыыыиии… Что ты наделал?! Кошмар какой…
Я больше не мог. Оттащив Юлю на три шага в темноту, я повалил ее на песок и вломился в нее каменным дрыном, которому, казалось, неоткуда было брать силу…
***
Назавтра было точно так же. И послезавтра, и послепослезавтра.
Каждый день Марька ходила к нам. Она учила меня ласкать Юлю, а Юлю — ласкать меня. Учила своим собственным телом: делала со мной и с Юлей все, чему учила нас.
Мы не знали, как все это называется. Мы даже не пытались говорить об этом, зная, что слова только все испортят. Марька лизала нам гениталии, целовала и дрочила нас — иногда двоих сразу, — смеялась, визжала, признавалась нам в любви, окутывала ласками, обтекала своим изобильным соленым телом… Она влюбилась в нас — именно в нас двоих, — а мы оттого почему-то крепче влюбились друг в друга (хотя казалось — куда уже крепче).
Все это она проделывала с нами днем, никогда не оставаясь на ночь. Я пытался выпытать, где ее палатка, но это было так же трудно, как узнать домашний адрес у дельфина или чайки.
Однажды мы не пошли к вечернему костру. Нам хотелось побыть наедине.
Я только-только отвалился от Юли, рухнув на мятую подстилку, — как с улицы донесся душераздирающий вопль.
«Дикари» не стеснялись орать, выплескивая эмоции в море, — но такого вопля, как этот, я еще не слышал. Ни здесь, ни где угодно.
Кроме того, я, кажется, узнал голос…
— Марька, — сказала Юля, поймав мой взгляд.
Мы вскочили и, не одеваясь, выбежали к костру.
Возле него лежала Марька. На животе у нее зияла рана, неправдоподобно-кровавая, как в кино. Глядя на нее, думалось о гриме и спецэффектах, а не о боли и смерти.
Я почувствовал, как сами собой подкашиваются ноги…
Вокруг столпились «дикари». Рядом бегал Серый с мобилкой у уха, вызванивая «скорую».
— Они могут доехать только до «Дельфина», — сказал он. — Надо принести ее туда.
— Как? Как это произошло? — крикнул я.
— Ты не знаешь его, и не нужно тебе знать. Один из наших… Влюбился в нее, ревновал, а вместо того, чтобы обхаживать, водку квасил. Вот и доквасился. А щас сбежал, ссука… Чуваки, давайте клеенку сюда! Будем делать носилки.
Осторожно, как могли, мы перетащили воющую Марьку на клеенку и понесли ее к поселку — я, Серый, Юля и еще один «дикарь». Остальные шли за нами.
— Блядь, рану бы перевязать, так никто ж не умеет… Навредим только… — говорил Серый. — Быстрей можно, нет?..
Расстояние, которое обычно не ощущалось, сейчас было долгим, как путь на небо. У «Дельфина» — последней кафешки на набережной — уже стояла «скорая». Санитары с носилками бежали навстречу нам, смешно дрыгая ногами на песке.
В «скорой» не было места, и никого из нас не взяли. Я проводил ее взглядом, глянул на голую Юлю, потом на Серого…
— Как ты думаешь, обойдется?
— Давай не будем об этом, ладно? — сказал Серый.
Как всегда, он казался абсолютно спокойным. Это спокойствие звучало хуже приговора, и Юля разревелась.
Никто не утешал ее.
Она прорыдала всю ночь у меня на груди. Я почти не спал. За полотном палатки грохотала буря, возникшая сразу, в один миг, будто нож, убивший Марьку, проколол дыру в хорошей погоде, и вся она вытекла туда.
Перед рассветом мы вышли на берег и молча сидели, слушая шторм.
— Давай уедем, — сказала Юля.
— Куда? А впрочем, давай, — ответил я.
Она была права: здесь все напоминало о ней.
Вздохнув, мы встали и пошли собирать вещи.
«Дикари»

Первый свинг. Семейные знакомства

Ванины рассказы. Часть 1: Как я стал мужчиной

Страсти-мордасти или шпионская любовь