Ради тебя я прорвался тогда в Боброполь, вступил в добровольческий батальон… Это все ради тебя, ради твоей памяти… Я хотел отомстить за тебя, понимаешь? И вдруг — ты жива. Ты…
Шмыга замолчал.
Молчала и Лю.
Фонарь светил в ночь золотым пучком, и в нем плавали искорки влаги…
— Ты седая или покрасилась? — спросил Шмыга.
— Седая.
Лю снова замолкла. Потом продолжила:
— Как начали отрастать — оказалось, что седые. Розовое я остригла нахрен…
Они опять замолчали.
Потом Лю сняла автомат, бережно, как ребенка, положила его на асфальт и подошла вплотную к Шмыге.
— А сейчас они у тебя золотые, — сказал он ей.
— Золотые? Почему?
— Фонарь… А на волосах у тебя капельки… Светятся…
Осторожно, будто боялся обжечься, он провел рукой по ее волосам.
Лю стояла, не шелохнувшись.
Потом начала тихо всхлипывать.
Шмыга гладил ее по голове, а она плакала все громче, клонясь к нему.
Вскоре они целовались, намертво всосавшись друг в друга ртами, как пиявки. Туман окутал их золотой шалью, мерцавшей в фонарном луче.
Потом Шмыга, задыхаясь, стал сдергивать мокрые брюки с Лю и с себя. Она неуклюже помогала ему…
— Аааай! Больно…
— Что это?
На бедре у нее темнел то ли шрам, то ли кровоподтек размером с блюдце.
— Татуировка была… Великого Ослана. Соскребли пемзой… я орала, а они скребли…
— Тебя насиловали?
— Не хочу об этом…
Шмыга долго целовал ей бедра и живот. Потом с энного раза проник в нее, и они снова выпрямились, раскачиваясь в тумане, будто танцевали медляк.
— Не знала, что можно трахаться вот так… не трахаясь…
Она уже не плакала. Шмыга сопел и слизывал с ее лица золотые капельки — то ли дождя, то ли слез…
Их так и не нашли, хоть и объявили в розыск.

Моя девушка Аня

Её зовут Зиночка

Кинотеатр не для кино