Тот довольно закивал и ушел, а вместе с ним ушли и остальные солдаты.
Я заметила, что среди нас уже не было тех девиц со скованными руками. Их еще ночью куда-то отвели. Моя соседка сказала, что их повели в карьер на работы. На большее эти девки не годятся. И еще она сказала, что нас выставят на продажу.
Появились другие стражники, а вместе с ними несколько девушек в длинных холщевых платьях и кожаных передниках. У каждой из них на шее был железный обруч, а ноги были скованы кандалами. Моя соседка сказала, что это рабыни-служанки, которые должны будут подготовить нас к торгам. Я удивилась, откуда она всё знает, но девушка только усмехнулась и ничего мне не сказала.
Нас отвели в чистое помещение, похожее на баню. Там рабыни нас долго мыли, расчесывали, умащали различными мазями и снадобьями. Я лежала на мраморной скамье и наслаждалась прикосновениями маленькой рабыни, склонившейся надо мной. Её руки были такими нежными и мягкими, что я даже забыла, где нахожусь, и что со мной случилось. После нескольких дней духоты и избиений, голода и издевательств эта баня показалась мне даром Богов.
Пища была хорошей, девушки заботились о нас старательно. Нам даже выдали простенькие одежды и легкие сандалии. Но как-то утром в комнату, где мы жили, вошел стражник и велел следовать за ним. Мы шли по длинному коридору и вскоре очутились в огромном светлом зале с большими окнами и свисавшими с потолка тяжелыми светильниками. По стенам стояли маленькие диванчики, на которых восседали мужчины и женщины самых разных сословий. Я поняла, что сейчас начнутся торги.
Но случилось совсем неожиданное. На середину зала, где мы встали полукругом, вышел высокий худощавый мужчина в черном плаще и начал медленно обходить наш ряд. Он иногда задерживался около одной из девушек, долго смотрел на неё, а потом продолжал осмотр.
Подойдя ко мне, он пару мгновений смотрел на меня, потом приказал снять одежду. Я замешкалась, не зная, что делать. Тогда мужчина в плаще ухватился за рукав и сильно дернул. Материя треснула, и одежда соскользнула вниз.
— Руки за голову! — приказал он своим скрипучим голосом.
Я подчинилась, и мужчина начал ощупывать меня со всех сторон. Я закусила губу, чтобы не расплакаться, а он всё мял мои груди, живот, ягодицы, при этом цокал языком и что-то бормотал. Осмотр продолжался долго. Я еле выдержала всё это.
Потом он подозвал хозяина дома и сунул ему в руку увесистый кошель с деньгами. Я поняла, что продана и теперь принадлежу этому худому человеку.
Ливия снова замолчала. На глазах у неё появились слезы. Горн видел, какие душевные муки переживала его рабыня, вспоминая всё, что с ней произошло. Но ему хотелось услышать продолжение истории. Он снова погладил девушку по голове, пытаясь успокоить её.
Так закончился и этот вечер. И на третий день рабыня рассказывала господину историю своей жизни, а он слушал, не перебивая.
— Платье мне не вернули, а приказали снять и сандалии. Человек в плаще махнул рукой. Меня схватил за волосы какой-то солдат и утащил в маленькую комнатку рядом с залом. Мне приказали стоять смирно. Мои руки завели за спину и туго стянули ремнями запястья и притянули к телу. Потом связали ноги. Охранник, который привел меня в эту комнату, приказал открыть рот и затолкал туда большой кусок грубой ткани, а потом затянул рот ремнем.
Я пыталась сопротивляться, но всякий раз получала не сильный, но болезненный удар плетью по животу или груди. Потом мне натянули на голову мешок из плотной черной ткани. Я ничего не видела и плохо слышала. Кто-то взвалил меня на плечо и куда-то понес. От беспомощности и обиды я плохо соображала, поэтому не заметила, как оказалась в повозке. А потом и вовсе лишилась чувств.
Придя в себя, я не сразу поняла, где нахожусь. Вокруг было темно, холодно и сыро. Когда мои глаза постепенно привыкли к темноте, я стала различать очертания предметов. Оказалось, что меня посадили в маленькую камеру, которая находилась в подвале какого-то дома. Я в этой камере была одна, и от этого мне стало вдвойне жутко. Кроме всего, мои руки были скованы за спиной железным кольцом, как у тех девушек, о которых я рассказывала. На щиколотках были тяжелые кандалы, а цепь была толстой и очень короткой. Из-за неё я могла передвигаться только мелкими шажками. На шею был надет толстый кожаный ошейник, от которого к стене тянулась увесистая цепь, которая всё время оттягивала ошейник и душила меня.
Не знаю, сколько времени я просидела в этой камере. Но однажды туда вошел молодой красивый мужчина в черном камзоле и высоких кожаных сапогах. В руках он держал тонкий хлыстик с резиновым лепестком на конце. Он сразу же хлестнул меня по груди этим хлыстиком и приказал опуститься на колени. Я безропотно выполнила приказ и даже опустила вниз голову.
Мужчина долго меня рассматривал со всех сторон, но, ничего не сказав, быстро вышел. Но скоро в камеру вошла высокая полная женщина. У меня мороз пробежал по коже, когда я увидела её лицо. Оно было всё испещрено следами от оспы, глаза маленькие, а взгляд такой злой, что я не смогла его выдержать и отвернулась.
Эта бабища быстро подошла ко мне вплотную и с размаху отвесила сильную пощечину.
— Смотреть на меня, дрянь! — проорала она противным низким голосом и ударила меня еще раз.
Потом еще и еще. Удары сыпались один за другим, а я не могла даже защититься от её рук. Слезы лились ручьем, но бабищу это только распаляло, и она продолжала бить меня всё сильнее. Из носа текла кровь, губы были разбиты, щеки горели, а она всё меня била и при этом громко ржала, наслаждаясь своей властью.
— Хватит! — вдруг услышала я голос, — Кузнец ждет. Тащи её наверх.
— Как скажете, Хозяин, — прохрипела бабища и поволокла меня из камеры.
Перед тем, как вывести во двор, мне на голову надели мешок из грубой мешковины. Я ничего не видела. Только было слышно, как стучит молоток о наковальню. Вдруг я услышала душераздирающий крик, а за ним снова раздалось громкое ржание бабищи.
— Следующую давайте, — крикнул мужской голос.
Меня подхватили и опустили на колени, прижав грудью к бревну. Потом сняли кожаный ошейник и тут же на его место надели железный. Застучал молоток, и вскоре обруч крепко сжал моё горло. Кузнец немного постучал по нему молоткрм, и мне стало легче. Ошейник принял очертания шеи.
Когда меня поставили на ноги, я почувствовала тяжесть от этого рабского железа. Я снова заплакала, но никому уже не было до этого дела. А меня снова куда-то потащили, только сначала сняли с ног кандалы и освободили руки.
Когда с головы сдернули мешок, я поняла, что нахожусь в общем бараке. Рядом со мной лежала, свернувшись, как котенок, темнокожая девочка. На ней почти ничего не было из одежды, а на бедре горел сильный ожог. Потом я узнала, что это личное клеймо хозяина, и что скоро и мне поставят такое же, только на левую грудь.
— Но у тебя нет клейма, — перебил девушку Горн.
— Верно, господин, — улыбнулась рабыня, — Граф по какой-то причине оттягивал клеймение. Но это было еще хуже.
— Почему? — удивился юноша.
— Когда ты постоянно ждешь этого и видишь, какие мучения испытывают другие, начинаешь испытывать мучения душевные. Так недолго сойти с ума. И рабыни на тебя косо смотрят, шушукаются меж собой, что ты особенная. А тут еще у какой-нибудь дурёхи фантазии появляются. Мол, хозяин хочет эту рабыню отпустить. А там и дальше: денег даст, мужа хорошего найдет.
— А граф Лазар хоть раз кого-нибудь отпускал? — криво усмехнувшись, спросил Горн.
— Я не припомню такого, — пожала плечами Ливия, — Но бывали случаи, когда рабы просто исчезали. Сегодня вечером он сидит вместе со всеми в бараке на цепи, а утром его и след простыл.
Они еще долго сидели, глядя на огонь, и молчали, думая о своем.
— Пора спать, — наконец, сказал Горн, — Завтра много дел.
— Да, господин, — Ливия прижалась щекой к ноге хозяина.
— Ночь холодная, — задумчиво проговорил юноша, — Я хочу, чтобы ты погрела меня в постели.
— Да, господин, — девушка вскочила на ноги, — Я сейчас приготовлю.
— Приготовь, рабыня, и жди меня, — улыбнулся молодой человек, — Я скоро приду.
За окном буря разыгралась с новой силой, но для Горна и Ливии это уже не имело никакого значения. Они были вместе, и любые невзгоды им были нипочем.
ЕЩЕ ОДИН БЕГЛЕЦ
Был поздний вечер. Дождь нудно стучал по крыше. Кулл лежал на своём топчане, тупо уставившись в потолок лачуги. Рана на плече еще давала себя знать, но он уже свыкся с болью и почти не замечал её. Его мысли были заняты другим. Сегодня Кулл был вызван к хозяину. Поведение господина немного удивило раба. Граф осведомился о самочувствии, а потом пустился в пространные рассуждения, смысл которых так и остался загадкой для великана.
Еще и еще раз он прокручивал в памяти слова, услышанные в кабинете его повелителя, но никак не мог понять, к чему тот клонит. На первый взгляд он забыл о промахе своего слуги. Но так мог думать лишь тот, кто не знал Лазара так хорошо, как знал его Кулл. Граф никогда и никому не прощал даже малейших ошибок.
В памяти внезапно всплыла одна незначительная фраза. Хозяин сказал, что его верный раб, быть может, устал, и пора подумать о покое. Что это значило, можно было только догадываться, но у Кулла были на этот счет самые пасмурные мысли.
Из-за шума усилившегося дождя он не услышал, как приоткрылась дверь. Только когда чья-то тень скользнула по стене, раб повернул голову. В тусклом пламени свечи, горевшей на столе, он различил маленькую фигурку Ми. Кулл заметил, как девушку била мелкая нервная дрожь.
— Что с тобой? — удивленно спросил он, — Чего дрожишь?
— Я… , — рабыня сделала робкий шажок в сторону лежанки, — Господин! Я…
— Что это значит? — Кулл схватил девушку за плечи, — Что еще ты натворила?
На руках и ногах рабыни глухо скрежетали тяжелые оковы, вместо обычного платья на ней было надето холщевое полотно, представлявшее обычную широкую полосу с дыркой посередине. Вместо пояса талию стягивал матерчатый передник. Неизменным остался только клетчатый платок.
— За что тебя заковали? — более мягко спросил Кулл, прижав девушку к своей груди.
— О, господин, — прошептала

Пальчиковый размер

Муж дочери.

Ничего себе поездочка