себя между ног. Форменное сумасшествие. Олька, конечно, такого не может… черт, больно…
Девушка с силой сжала ягодицы. Я вышел и отвесил смачный шлепок ей по попе:
— А ну, раздвинь булки, — проговорил я жестко.
— Сенечка, не надо… — тихо скулила она.
— Раздвинь, говорят тебе, — еще один шлепок, и на белой коже появился отчетливый след пятерни.
Она всхлипнула и расслабила попку. И даже немного раздвинула ножки.
Отличненько. Самое трудное всегда это протиснуть головку. Но вот она вошла — ее тут же туго обхватили стенки прямой кишки — а дальше уже двигаться было легче.
Олька еще пару раз всхлипнула, попыталась уйти вперед, но двигаться ей там было некуда. И я заходил в ней взад-вперед, вспоминая о том, что произошло в торговом центре. Я двигался медленно, осторожно пробивая себе путь вперед. Было в этом что-то отвратительно-притягательное — ее попка, такая неподготовленная, полная… кхм… продуктов ее жизнедеятельности, и я там, в этом теплом и мягком… м-м-м… я вышел… гадко… и отправился в ванную, оставив Ольку стоять так же на коленях, животом на краю дивана, заплаканную и испуганную.
Когда я вернулся, она уже лежала с головой под простыней, и только редкие всхлипы говорили о том, что она не спит. Я улегся рядом, выключил свет и отвернулся к краю кровати. Ну и что, что не кончил — завтра наверстаю…
И так продолжалось целую неделю. Днем Милана делала мне минеты, доводя меня до исступления не столько великолепной техникой, сколько совершенно неожиданными местами, которые она выбирала для этого: за столиком в кафе, в туалете института, за ширмой на приеме у каких-то заклятых друзей. А ночью я мучил Ольку, трахая ее так, как того хотелось мне — в попку, в письку и даже в рот, проникая так глубоко, что она даже задыхалась.
Отец Миланы, против моих опасений, либо ни о чем не догадывался, либо просто предпочитал пока помалкивать. Но с каждым днем его взгляд, направленный на меня становился все мягче, и губы все чаще раздвигались в улыбке, когда я что-то говорил или просто проходил мимо.
В конце недели я получил свою первую зарплату. Три тысячи зеленых американских денег. Тысячу заплатил ее папа, остальное дала Милана. И я тут же рванул в место, о посещении которого мечтал уже год — бильярд. Чистенькие ухоженные игроки, красивые дамочки, приглушенный свет, запах дорогих сигар и коньяка. Раньше, до того, как я увидел все это великолепие, я считал бильярд игрой богачей, а сейчас убедился в этом воочию.
За столом, к которому я подошел, тусовались трое.
Один выглядел настоящим разбойником с большой дороги с недельной щетиной, золотым кольцом в ухе и повязкой на правом глазу. Он улыбался только левой стороной рта, говорил хрипло, щедро сыпал какими-то воровскими словечками, и его спутники называли его Котом — полушепотом и испуганно оглядываясь по сторонам, будто ожидая, что он выскочит из-за угла с криком «Попишу, порежу» при одном звуке своего имени.
Другой был похож на непризнанного гениального художника с артистическим шарфом на шее, в полосатой давно нестиранной футболке, длинными волосами и опухшим с жестокого бодуна лицом. У него было огромное пузо, крепкие волосатые руки и наполовину затемненные очки, выглядевшие, по меньшей мере, нелепо в полумраке бильярдной.
А третий был примерно моего роста и возраста, одет скромно, но дорого, в очках в тонкой золотой оправе и с золотым «ролексом» на правом запястье. Кий он держал левой рукой, играл непринужденно, и его превосходство над двумя товарищами было настолько явным, что мне он сразу понравился. Его звали Романом Александровичем. А вот имени художника я не запомнил.
Мы познакомились, коротко пожали друг другу руки и начали новую партию.
Кот и художник отвалились довольно быстро — первый истинно кошачьей походкой отправился за очередной порцией «горючего», а художник уселся за столик и картинно приложил ладонь ко лбу.
— Так значит, ты работаешь охранником? — в очередной раз спросил Роман Александрович, небрежным движением отбросив длинные светлые волосы со лба.
— Скорее, личным соглядатаем, — улыбнулся я, и очередной мой шар остановился в паре миллиметров от зева лузы.
— И девица, говоришь, милашка? Тройку в правый дальний угол, — сказал он и блестящий белый шар с черной цифрой «3» плавно скатился в лузу слева от меня.
— Ага, — я взял у Кота полный бокал с коньяком.
— Очень хорошо, — улыбнулся он, обходя вокруг стола и высматривая свою следующую жертву. Затем он низко наклонился, примерился кием и ударил. Один короткий точный тычок, почти как укол — раз, и шар уже в лузе. — И каков твой план?
Я вскинул брови.
— Вот только не надо делать вид, что ты не понимаешь, о чем я, — он выпрямился и посмотрел прямо мне в глаза.
— Я… — я замялся.
На самом деле, я еще и самому себе не формулировал вот так четко словами свой план. Нет, он был, точно был, я видел его во всех подробностях, но проговаривать его…
— Ты хочешь жениться на ней?
Я сглотнул комок и кивнул.
— Вы уже переспали?
Я отрицательно мотнул головой.
— Это хорошо — до свадьбы торопиться не стоит, — он снова склонился над столом. — Семерку в правый центр.
И семерка медленно подкатилась и остановилась у самого края указанной лузы.
— Твой удар, — он облокотился о стол, поставив толстый конец кия на пол.
Я приготовился к удару.
— Когда ты планируешь свадьбу? — спросил Роман Александрович.
Я вздрогнул и не попал по шару:
— Я… — я выпрямился, а он занял мое место. — Я еще не разговаривал с ней… об этом…
— Глупый ты, Сеня, — ухмыльнулся он, загнав-таки свою семерку в лузу, и перешел в другую позицию. — Не с ней это надо обсуждать, а с ее папой.
— Я знаю, что он ответит… — я опустил голову, опершись о кий двумя руками.
— Но ты же даже не спрашивал, — ухмыльнулся он.
Я вздохнул и мотнул головой.
— Выбери момент и поговори с ним, — он загнал в лузу последний шар. — Партия. С тебя три сотни.
Я вздохнул и достал из кармана всю стопку денег, отсчитал три сотенные купюры и протянул их ему.
Он спрятал деньги в карман и положил руку мне на плечо:
— Сеня, поговори с ним. Поверь, будет хуже, если она выйдет за тебя замуж против его согласия.
— Он меня пошлет…
— А мы поможем тебе сделать так, чтобы не послал, — он похлопал меня по плечу, а потом сделал знак своим товарищам и они покинули клуб. Я заказал еще пару коньяка, а потом тоже отправился домой.
Встретили меня в подворотне недалеко от Олькиного дома. Первый удар пришелся по печени, от чего я согнулся вдвое. Второй по шее — и в глазах у меня потемнело. Но я не потерял сознание — я чувствовал, как три пары рук ощупывали мои карманы, слышал их голоса и удаляющиеся шаги.
Как только они затихли, я с трудом поднял руку к нагрудному карману, вытащил оттуда телефон и набрал отца Миланы. В трех словах я объяснил ему, что со мной произошло, не вдаваясь в подробности того, о чем мы говорили в бильярдной. Он молча выслушал меня и сказал лишь: «Жди».
Затем я позвонил Оле, сказал, что попал в очень неприятную историю и чтобы она не ждала меня. Она расплакалась прямо в трубку, говорила, что я ее совсем разлюбил… я не стал слушать ее сопливые причитания и просто сбросил звонок.
Через полчаса меня осветили фары здоровенного внедорожника. Из него высыпались какие-то люди. Кто-то подошел ко мне:
— Жив, красавчик? — начальник охраны Миланы легко шлепнул меня по щеке.
Я кивнул и попытался встать, но от резкой боли, которая тут же раскаленным железом пронзила мое тело, тяжело опустился на землю.
Охранник угрюмо покачал головой, закинул мою руку себе на плечо и поднял меня без видимых усилий. Я пытался перебирать ногами, но каждое движение отзывалось жестокой болью во всем теле. Он донес меня до машины и осторожно усадил на заднее сиденье. Затем сел за руль:
— Теодор Рудольфович приказал привезти тебя к нему. Тебя осмотрит семейный врач.
Я кивнул и вдруг понял, что отъезжаю. Последнее, что я увидел, был встревоженный взгляд охранника в зеркале заднего вида…
— Мда, крепко они тебя, — я услышал голос Теодора Рудольфовича, как сквозь вату. — Ну, ничего, жить будешь. Разрыв селезенки это, конечно, серьезно, но не смертельно.
— Я прошу простить меня… — с трудом проговорил я.
— За что? — он посмотрел на меня с удивлением.
— Я сам виноват… светил перед ними деньгами…
— Конечно, виноват, — он улыбнулся уж совсем тепло. — Но это ничего. Мои ребята их уже нашли и везут сюда.
— И что вы с ними сделаете? — у меня разом похолодели ладони.
— Об этом тебе вообще не стоит волноваться, — он потрепал меня по плечу и вышел из комнаты.
Я откинулся на подушки. Этот Роман Александрович далеко не дурак — если он почувствует, что дело пахнет керосином, он Рудольфовичу все выложит, как на духу, а тот уж со мной цацкаться не будет. И хорошо, если мне просто позволят свалить по-тихому из города. А если как с тем Милиным ухажером? У меня и татуировок нет, так что даже опознать не смогут. Че делать-то? Надо как-то предупредить, как-то…
В этот момент дверь приоткрылась, и на пороге возникла встревоженная Милана без косметики и в шелковой ночной рубашке.
— Ты уже проснулся? — она медленно приблизилась к кровати, на которой я лежал.
Я кивнул, а внутри у меня что-то приятно сжалось — вот такая настоящая, взволнованная, непричесанная и ненакрашенная она мне нравилась даже больше, чем при полном параде. Она опустилась рядом со мной на колени, и ее глаза оказались как раз на уровне моих.
— Как ты себя чувствуешь?
— Нормально, — хрипло ответил я.
— Пока ты был без сознания, я поговорила с папой, — она улыбнулась.
Я напрягся:
— И?
— Он не поверил ни единому слову тех бандитов, — Милана склонила голову вправо.
Я прищурился:
— Каких бандитов?
— Тех, которые на меня напали тогда возле клуба… Они говорили, что это ты их подговорил…
— А твой отец что? — мое сердце замерло в буквальном смысле этого слова.
— Ничего — пустил ему пулю в лоб, чтоб не оговаривал честного человека…
Червячок сбросил с головы газетку и включил свет

Виктор-педагогическая поэма или вторая жена папы

Соседские тайны (1 часть)

День рождения любимого мужа