кошку драную, корову сисястую, я и в полночь, и в полдень с пылью смешаю! — ревела она Забаве.
Свист нарастал все сильней, врезаясь им в уши. Забава вскинула руку и ударила молнией в Бабу-Ягу. Молния влетела в невидимый заслон, заискривший зеленым, и расточилась в темноте. Расхохотавшись, Баба-Яга выстрелила в Забаву молнией втрое толще и ярче; Забава крикнула, зашаталась и швырнула в Бабу-Ягу новую молнию, на которую немедленно последовали ответные — еще сильней, и еще, и еще…
 — Кишка тонка! — злорадствовала Баба-Яга. — Ночью нет равных мне! Нет равных! Пожелай бабушке приятного аппетита! — хохотала она Забаве в лицо, все ниже склоняясь к спящему Иваське.
Забава страшно закричала…
 — Разве это молния, — вдруг сказал Гена.
Все это время он силился вспомнить что-то. В глубине сознания мелькала тень какой-то мысли, никак не желая выныривать наружу, и Гена лихорадочно напрягал память: «сегодня утром, что-то сегодня утром… Забава, Баба-Яга… сказка… Ивасик-Телесик…»
 — Разве это молния? Старая ты хвастунья. «Нет равных мне…» Ха!
Баба-Яга, разинувшая было пасть, замерла и повернулась к Гене.
 — Ты что?! Не зли меня, змееныш! Твое племя…

 — Мое племя всякого навидалось. И старых хвастунов тоже. Тьфу, смотреть противно…

 — Ты что хочешь этим сказать? — закричала Баба-Яга, брызгая слюной.

 — То, что сказал. Молодую девчонку одолеть не можешь. Молнии жидкие, как волосья на твоем носу. «Нет равных»… А с Федотьевной из Сестрорецка ты знакома?

 — Какая еще Федотьевна? Какой Сестрорецк? — орала ему Баба-Яга, отвернувшись от Иваськи. — Да ты знаешь, глупый змееныш, что я могу изрыгнуть огонь в три, в пять, в семь раз сильнее?

 — Не знаю, потому как не видел. Мы, люди Зеленого Змия, верим только тому, что видим своими глазами.

 — Мразь змеиная, отстой блевотный, — еще страшнее закричала Баба-Яга. — Как я покажу тебе, если мы в многоэтажном доме? Рухнет — костей не соберем…

 — Глупая ты, и брань у тебя глупая, — отвечал ей Гена, стараясь унять дрожь в голосе. — Столько лет живешь — должна уже знать, что есть стены капитальные и местные. Капитальные не трожь, а в местные пали, сколько влезет.

 — Ну и где тут местная стена?

 — А вот. Только ты к ней спиной повернись, а лицом к нам.

 — Зачем это?

 — Затем. Чтоб Забава, пока ты палить будешь, тебя не огрела.
Баба-Яга умолкла, призадумавшись, а затем оскалилась:

 — За что люблю ваш змеиный народ — так это за души ползучие ваши, хе-хе… Присмотрела хахаля, Забавушка? А теперь смотри, с кем связалась. Хррррр!… — захрипела она, отводя руку за спину.
В костлявой ее ладони возник световой шар; он разгорался ярче, ярче, ослепительней — и вдруг разразился вспышкой небывалой силы, которая сверкнула, ослепив Гену, и слилась со страшным воплем Бабы-Яги: в нее попала молния, срикошетившая из настенного зеркала, как и рассчитал Гена…
 — ААААААААА! — вопила Баба-Яга, уменьшаясь на глазах. Вокруг нее очертилась дымчато-зеленоватая сфера, которая трескалась, как яичная скорлупа. — ААААААААА!!! Чертов змееныш! Погоди у меня, змеиное отродье! — выла она, сжимаясь в плотный клубок. — Я сожру вашего недоноска! Сожру всех! Всех сожру!..
Голос ее отдалялся, будто Бабу-Ягу затягивало в невидимую воронку. Оттуда она хрипела им:
 — … Всех сожру! Я для того и залезла в поликлинику, чтобы выжирать детей, вкусных молоденьких детей, высасывать из них души, чтобы они росли темными и мертвыми, чтобы их было больше, больше, и чтобы все людишки были темными и мертвыми, и жизнь делали вокруг себя темную и мертвую, какая она и есть в ваше время, ха-ха-ха-ха!… Нас много, мы голодны, и мы всех выжрем, всех-всех выжрем, всех, всех, всех…
Какое-то время ее хрип и хохот слышались изнутри воронки, пока не заглохли совсем. Через пару секунд исчезла и сама воронка, вспыхнув в темноте зеленоватым зигзагом, будто выключили телеэкран. Раздался щелчок, — и тут же исчез свист, будто из ушей вынули два гвоздя.
Несколько секунд звенела тишина.
Затем Забава дернулась и подбежала к кроватке:
 — Иваська!!! Ивасечка, сынуля мой любимый, мой родной, мой мааааааленький, — плакала она, улыбаясь и прижимая к себе обалдевшего Иваську.

 — Ма? Я… мне… это приснилось, да? — бормотал Иваська.

 — Что? — спрашивала Забава, глотая слезы.

 — Ну… все такое страшное… Зеленое. И эта баба… с клыками…

 — Конечно, приснилось, — хором ответили ему Гена с Забавой. — Ты плакал во сне, вот мы и пришли к тебе.

 — Ма!… А вы что, все время трахались? — вдруг спросил Иваська.

 — А… ты… ты… Ты что? Ты что такое говоришь?!..

 — Ну вы же голые? Значит, трахались. Голые всегда трахаются.
Гена вдруг сообразил, что они с Забавой так и не успели одеться.
 — … А когда трахаются, то кончают. Мам, ты кончила?

 — Господи, Иваська! Ты… ты откуда такого набрался?

 — Из компьютера. Она, когда в сети висит, потом журнал не чистит, — объяснил Иваська Гене, — а я смотрю… Она у меня каждую ночь в секситэйлз. ру…

 — Все. Теперь не будет каждую ночь, — заявил Гена. — Теперь ей будет чем заняться. А мы с тобой, грамотей, потом поговорим. Забава, пойдем!… Пусть себе спит мужичок.
Он с трудом оторвал плачущую Забаву от Иваськи и вывел ее из комнаты.
***
 — … Но как ты сообразил насчет зеркала? — спрашивала Забава, когда все припадки благодарности были позади, и Гена, обласканный, вылюбленный и облизанный сверху донизу по сто раз, возлежал на спине, подставив Забаве горящее тело. — Даже я, ведьма, не знала…

 — Это не я, это народ. Я вспомнил сказку про Ивасика-Телесика. Когда Баба-Яга гнала его в печь, тот попросил ее показать, как туда влезть. Она ведь глупая, как… как все наши заведующие и директора. Ну, или почти все. А зеркало — это из «Звездных войн»… А скажи-ка, ведьма: ты… в общем… а покажи-ка ты мне свою попку!

Твои шлюшьи приключения: Лифт.

Как твой краш трахнул тебя бутылкой и обоссал

Пьяный куколд