Ты что, решил все повторять что я тебе рассказываю?!
— Нет… Да… Мам, а что такого? Почему в шею-то поцеловать нельзя? В щеку можно, а в шею нет?
— Ну не в губы же!
Да, тут я и сам понял что перебрал. Губы — это, конечно, другое.
— А в шею?
— Ты и там целуешь так… в общем, не совсем как сын.
— А как надо?
— Коснулся губами и все!
— Ну хорошо, я так и буду. Можно?
— Так — можно. — сдалась она.
— Только, мам… пошли на диван, а то неудобно.
Мы пересели на скрипучий, продавленный диван, мама приподняла голову и я снова коснулся шеи губами. На этот раз я не делал это так откровенно, хотя позволял себе иногда, будто случайно, дотронуться языком. Мои губы прошлись везде, по шее, подбородку, ключицам и даже груди, той части которая была открыта вырезом платья. Мама не произнесла ни слова, но и не отталкивала. Я поцеловал ее возле уха, невзначай лизнул мочку, перешел на скулу… коснулся губами уголка рта… мама молчала. Снова осмелев, я дотронулся до места под ее нижней губой… а потом чуть выше, снова прижавшись к ее губам. Подождав и не услышав протеста, я поочередно потрогал языком ее верхнюю губу, затем нижнюю, потом провел в месте их соприкосновения, не пытаясь при этом проникнуть между ними. Хоть мама меня и не отталкивала, напряженные губы оставались плотно сжатыми.
Я снова перешел на шею, грудь и остальные доступные места, на этот раз целуя как вначале, полноценно, захватывая губами и щекоча языком. Лоб, глаза, скулы, шея… ничто не осталось без внимания. Ее дыхание снова стало непривычным, учащенным и неглубоким. Скосив глаза я увидел, что рот ее приоткрыт, губы совсем немного разомкнулись и предпринял еще одну попытку. Теперь в ее губах не чувствовалось напряжения, они стали податливыми, позволяя мне трогать их языком изнутри… и вдруг мама сдалась, приоткрывая рот и пропуская внутрь мой язык. Теперь мы целовались по настоящему, сплетаясь языками и плотно прижимаясь губами. Я гладил маму по лицу, голове, плечам, потом обнял ее, разворачивая к себе и прижимая. В грудь мне уперлись два выпуклых полушария. При этом, однако, я отчаянно старался сидеть так, чтобы не коснуться мамы вздыбившимся членом, догадываясь что такое ничем хорошим не кончится.
Продолжалось это долго. Я наслаждался, и мне все казалось мало. К тому же не было никакой уверенности что подобное может повторится.
— Все! — мама наконец оттолкнула меня, тяжело дыша, с растрепавшимися волосами откинувшись на спинку скрипнувшего дивана.
— Мам, ты чего? — уловил я в ее голосе нотки недовольства. — Разве тебе не понравилось?
— Нет!
— А мне показалось… Мам, ну зачем ты врешь? Я же видел! Чувствовал!
Мама вздохнула:
— Леш, послушай… Это неправильно. Не буду врать, мне понравилось то что мы делали… Но мне не нравится что я делала это с тобой! Не должны мать с сыном так целоваться!
— Ну мам… а что такого-то?
Я не собирался сдаваться так просто. Это стоило того, чтобы бороться.
— Леш, ну как ты не понимаешь? Мы же мать и сын. А это… Так любовники целуются, а не родители с детьми.
— Не, мам, любовники — это… Они не из-за этого так называются. Они совсем другим занимаются чтобы так называться. А мы просто целуемся.
— Просто… Ничего себе просто! У меня до сих пор сердце знаешь как бьется!?
— Зато приятно как было! Мам, тебе же было приятно?
— Ну… было.
— Но ведь ничего от этого не случилось? Мы же по прежнему мать и сын?
— Все, Леш, хватит меня путать и словоблудием заниматься. И вообще, спать пора. Давай ложиться.
— А со стола убирать? Посуду мыть? Я вон целое ведро воды нагрел…
— Завтра помоем, устала я.
Изначально предполагалось, что спать я буду на привезенной из дому раскладушке, а отец с матерью — на диване. Но поскольку нас осталось двое мне удалось уговорить маму раскладушку не трогать, так как на диване мы прекрасно поместимся вдвоем. Она согласилась почти сразу — ее тоже не радовала возня с еще одной постелью. Я разложил диван и пока мама разбиралась с постельным бельем вышел на улицу в туалет. Над поселком стояла непроглядная темень и непривычная городскому жителю тишина. .оrg Сделав свои дела я подходил к крыльцу, когда, пугая меня, недалеко со свистом взлетел фейерверк, с грохотом рассыпавшись в небе красными искрами. Затем еще один и еще… Во, и кроме нас кто-то праздновать сюда приперся! — подумал я, отряхивая снег с ботинок. По моим прикидкам, пуляли примерно через два-три дома от нас. Надо маму спросить кто там живет.
Мама уже успела все застелить и переоделась в ночную рубашку, длинную, до колен, зато на тонких бретельках вверху, полностью открывающую плечи. Вся ее одежда висела на стуле — платье, колготки, лифчик. Трусиков, однако, там было не видно — то ли они остались на ней, то ли она спрятала столь интимный предмет одежды. Мне осталось только раздеться до трусов, задуть свечи и заползти к ней под бок.
Я поворочался рядом с ней, постельное белье еще не успело нагреться, неприятно холодя тело и я старался поплотнее прижаться к теплой маме.
— Что это там хлопало? — спросила она — Неужели в эту глушь еще кто-то кроме нас приехал?
— Ага. — подтвердил я. — Фейерверки пускают. Дальше по улице дома на три. Ты не знаешь кто там живет?
— Нет, я же тут редко бываю. Отец, наверное, знает. Ладно, спи давай. — она повернулась ко мне спиной.
— Ма-а-ам… — решил я напоследок испытать судьбу — А поцеловать перед сном?
— Ну хорошо. — она повернулась ко мне, чмокнув в лоб
— Нет, подожди… — задержал я ее. — Мам, а это правда так приятно когда в шею целуют?
— Конечно. Как будто ты не заметил?
— Так сам же я не пробовал. Мам, а давай ты меня так поцелуешь?
Мама задумалась ненадолго, но потом улыбнулась:
— Ну хорошо. Ложись на спину и голову запрокинь.
Это в самом деле оказалось восхитительно. Мамины теплые губы касались меня то там, то здесь, а я еще и старался поворачиваться так, чтобы подставить ей особо чувствительные на мой взгляд места.
— Ну как? — поинтересовалась мама, сжав губами и посасывая мочку моего уха. — Нравится?
— Еще бы! — выдохнул я. — Мам, а давай теперь я тебе?
— Может не надо? Лучше я? — успела возразить она прежде чем я перекатил ее на спину и навис над ней, нацелившись на горло не хуже вампира.
Мои губы снова скользили по ее лицу и шее. Мама перестала отталкивать меня. Впрочем, она и вначале делала это не слишком настойчиво, больше для порядка и, наверное, успокоения совести. Теперь же мне ничто не мешало делать что угодно в пределах уже опробованного. Даже когда я коснулся ее губ они мгновенно раскрылись и навстречу мне скользнул мамин язык. Целоваться с ней лежа, чувствуя как ко мне прижимается ее грудь, отделенная на этот раз всего лишь тонкой тканью, было вообще… я даже слов не подберу. Мне казалось, что я ощущаю грудью ее затвердевший сосок. Придвинувшись, я согнул ногу, так что мое колено оказалось поверх ее ноги, поворочался, поерзал и в конце концов добился того, что ее ночнушка задралась. Колено коснулось гладкого голого маминого бедра. Одеяло не давало посмотреть в каком месте, да и я не мог оторваться от маминых губ, но мне казалось, что это где-то в самом верху и стоит мне только сдвинуть колено немножко дальше как оно достанет до ее лобка.
— Леш, достаточно… — отодвинула мама мое лицо.
— Но здесь-то можно? — снова переместился я на шею.
— Можно…
Мамино частое дыхание раздавалось в тишине. Я вдруг подумал, что она, может быть, тоже возбуждена как и я. И если даже не настолько сильно, то все равно наши поцелуи не остались для нее без последствий. С шеи я перешел вниз, к открытой части груди. Добрался до места, где начиналась ложбинка между двух холмиков, насколько смог прошелся по ней языком, сдвинулся в сторону… дальше мешала ночнушка. Не судьба… — подумал я и тут меня озарило. Покрывая поцелуями мамину шею я поднялся к ключицам и прошелся по ним от шеи к плечу, заодно вроде бы ненароком сдвинув бретельки. Так же не пропуская ничего спустился обратно к груди и прислушиваясь к маминому возбужденному дыханию подтолкнул ночнушку носом. Получилось! Ткань сдвинулась, приоткрывая молочно — белый склон манящего холма. Я коснулся губами открывшейся части и еще раз шевельнул носом. Затем еще. И еще. После очередного раза нос коснулся чего-то твердого и я, замирая, сдвинул ночнушку щекой, ощутив в губах твердый выпуклый сосок. В этот миг я позволил себе самую малость помочь себе рукой, потянув ночнушку вниз. Грудь открылась полностью. В бледном свете заглядывающей в окошко луны я прекрасно рассмотрел большой белый холм с темным, сморщившимся кругом в центре и с шариком соска. Я немедленно втянул его в рот, услышав мамин вздох, выпустил, прошелся языком вокруг него и снова всосал, слегка зажав зубами и щекоча во рту кончиком языка. Мама опять вздохнула и, как мне показалось, выгнулась, подставляя грудь мне. И сразу же оттолкнула мою голову.
От резкого движения ночнушка окончательно сползла на живот, обнажив обе груди.
— Леша, ты что себе позволяешь?!
Я, не в силах отвести взгляд от двух полушарий с четкой границей между загаром и белизной, смог только выговорить:
— Мам… У тебя такая красивая грудь…
— И что? — она прикрыла ее руками. — Это повод до нее добраться?
— Я случайно… Оно как-то сдвинулось… Мам, а тебе понравилось, я видел! Мам, ну убери руки? Я просто посмотрю…
— Понравилось… Видел он… Ну и что? Да, понравилось! Ты в курсе, что женщинам вообще нравятся ласки груди?
— Покажи… — еще раз попросил я.
Ее руки медленно соскользнули вниз, снова дав мне возможность полюбоваться маминой грудью.
— Только не трогать! — предупредила она.
— А целовать тебя можно? — спросил я, в душе надеясь что в процессе целования грудь опять окажется прижатой ко мне, на этот раз без разделяющей нас ткани.
— Можно. — вздохнула мама. — Ты ж не отстанешь. Ох, что я делаю, что я делаю… — едва слышно добавила она.
Припав к маминым губам, я, как и собирался, прижался к ней, и, как и предполагал, почувствовал

Люблю мою семью (1 часть: Мама)

Моя непристпная тетя

Докупались