Они были фальшивы, как в плохом кино, и Сашке было тоскливо. С Алешей они были говорили нарочито приветливо, с ней — официально, как с продавщицей. Никто не заподозрил, что она девочка…
Когда она уходила, Алеша хотел ей сказать что-то особенное, но не получилось — рядом все время кто-то был. Сашка унесла с собой только его взгляд, от которого из нее сами собой поперли слезы, хоть она и давила их в себе.
Наутро в десять она уже была у него.
Выждав, пока все разойдутся (плюс контрольные десять минут), Сашка разделась и юркнула к нему под одеяло. Голубые двери не запирались, но это только усиливало томительную жуть, распиравшую ее со вчерашнего дня.
Еще тогда она решила, что сегодня у них будет Это.
«Не стоит лезть в постель только для того, чтобы попробовать, как это бывает» — говорил ей папа. — «Трахаться нужно тогда, когда ты чувствуешь, что не можешь иначе. Вот просто не можешь, и все».
Сашка не знала, кто больше «не мог» — ее тело или ее совесть. Она понимала, что если не сделает этого — Алешин вчерашний взгляд будет преследовать ее всю жизнь.
Поэтому она, не колеблясь, сняла с себя все и стала жестоко возбуждать Алешу, обалдевшего, как и вчера, и потом раздела его — не половинчато, как в прошлый раз, а полностью.
Он был белый, как молоко, и такой слабый, что с трудом мог держать тело на весу, опираясь рукой на кровать.
Сашка думала об этом всю ночь: как ей трахнуть Алешу.
Это можно было сделать только верхом, а это значит, что ей, целочке, нужно будет надеться на его член, как на кол графа Дракулы. Сашка боялась, что это будет очень больно…
Но там, у него, она забила на все страхи. Зажмурясь от стыда, Сашка ласкала Алешу, мяла его, как цяцю, вылизывала, влипала в него сосками и пиздой, целовала его взасос — так, что слюна перетекала изо рта в рот и обратно… Она ласкала его и не верила, что это она трется, лижет и целует, что это она увязла в липкой тесноте тел… Она не могла осознать себя такой — голой, лижущей, целующей, — как не могла осознать себя лысой; она будто вселилась в новое тело, и старое кричало ей — «ЭТО НЕ Я!…»
Где-то на обочине сознания болтались стыд и шок от того, что она разом, без прелюдий окунулась в Это, как в кипяток.
Но очень скоро выяснилась удивительная вещь.
— Ого… Ну ты даешь… — хрипела Сашка, хватая воздух между Алешиными засосами.
Как-то, непонятно как, Алеша оказался на ней, и она чувствовала себя в сильных, требовательных мужских руках. Они включили в ней древнюю химию: Сашка не владела своим телом, которое само, помимо ее воли, слушалось Алешу.
«Мамааааа… « — скулила она про себя. Тот перехватил у нее инициативу, и Сашка уже чувствовала, как в нее проталкивается горячий живчик, натянув ее, как резину.
«Вот и все. Меня дырявят», думала она, не открывая глаз.
Алеша пыхтел, сжимая ее, как в тисках. Было не столько больно, сколько жутко, как на операции, когда вот-вот, вот сейчас, совсем-совсем скоро… Живчик распер ее уже до самых кишок, и Сашка, ждущая сильной боли, вдруг осознала, как же ей приятно, — и сразу бешено захотелось, чтобы он там все как следует продолбил и протрахал.
— Ааа… ааа… ааа… — стонала Сашка, прикрыв рот рукой, чтобы удержать стон внутри, и пихалась лобком, стараясь поймать сладкое скольжение в себе. «Вот как оно бывает», удивленно и обрадовано думала она, подмахивая Алеше, который лизал ей лицо и лысину, как щенок. «Я трахаюсь, и мне хорошо…»
Когда все кончилось, он подполз к ней, и Сашка гладила его, подвывая от желания.
— У меня тоже это было в первый раз.
— Я знаю. Я…
— Ты осеменил меня, как жеребец.
— Что?
— Это был кошмар. Я думала, я в когтях у дикого зверя. Ты говоришь, что болен? Какое нафиг «болен», если у меня все кости болят от твоих лап? — смеялась Сашка, и тот улыбался, довольный, как слон.
Потом она ласкала себя. Алеша приподнялся и смотрел, как ее пальцы скользят в окровавленных складках, цепляя клитор, и как Сашка выгибается, будто ее долбят электрошоком…
— Можно ближе? — просил он. Изнуренная Сашка корячилась перед ним, и тот изучал ее бутон, как инопланетную диковину. Потом решился и лизнул сосок.
Сашка выгнулась.
— Ладно. Целуй мне тут, — она боднула его грудью. — Только сильно целуй, с присосом. Вот как я тебя. А рукой вон там трогай… вот так… — она стала ласкать себя его рукой. Алеша приспособился, и через полминуты Сашка хныкала, как маленькая.
— Офигенно… еще… еще… — хрипела она, закрыв глаза.
Ее пронзали цветные молнии, втекая из сосков в пизду и обратно. Оргазм долго дрожал в миллиметре от нее, и все никак не входил… но когда вошел — окутал ее цветным коконом, обволакивающе-сладким, как барбарис, и она чуть не выломала Алешин палец, утонувший в ней…
***
Каждый день Саша, мальчик из хорошей семьи, приходил к Алеше (мальчику из гораздо, гораздо лучшей семьи).
Каждый день, выждав контрольные десять минут, он превращался в девчонку Сашку, голую и насмешливую, и они трахались до синего тумана в глазах.
Как ни странно, их ни разу не попалили. С одиннадцати до двух был мертвый час: процедур не делали, Алешины предки не появлялись (хрен знает, почему), и можно было безобразничать, как угодно.
Девчонку Сашку иногда мучила совесть из-за настоящего Саши, мальчика из хорошей семьи, который так и не дождался крутого лэндровера. За каждый визит к Алеше ей платили пятьсот рублей (вспоминали об этом, правда, не всякий раз, а через пень-колоду). Для конспирации Сашке приходилось не рыпаться и брать деньги… Она понятия не имела, почему ее все еще не раскрыли, но догадывалась, что раз так — значит, так будет еще долго. Видно, Алешины родители поручили все Сашины дела своим замам, а тем было пофиг.
Маме с папой она ничего не рассказала.
Было ясно, что у нее «любовь», но Сашка молчала, и к ней не приставали. Однажды папа спросил ее, как она предохраняется, и прочел ей вдумчивую лекцию о том, как это лучше делать, если не хочешь, чтобы в тебя каждый день лазили резинкой. Сашке было безумно стыдно: когда-то она обещала папе, что он первый узнает, если с ней случится Это. «Он и так первый узнал», утешала себя Сашка, «только с небольшим опозданием…»
Она не говорила родителям, потому что не хотела их утешений, когда будет все кончено. Она твердо решила пережить все в себе.
У нее на счету было несколько ночей, когда она тайком выходила на улицу (папа все слышал, но молчал) и бродила под звездами, глотая слезы. Были и сны, в которых Алеша уплывал куда-то в черноту, а Сашка изо всех сил вытягивала его оттуда за руки-ноги, и потом просыпалась уставшая, как от погони… Всякое было, но Сашка все хоронила в себе, все приняла и со всем смирилась.
Вот теперь она вполне прочувствовала себя-лысую: шевелюра казалась ей гламурным излишеством, а голая макушка, загоревшая в тон лицу, была созвучна тому, как она теперь ощущала себя. Ей странно было смотреть на свои прежние фотки: на них была какая-то балованная болонка, а не она.
— Зачем ты побрилась? — спросил ее как-то раз Алеша.
— Блииин! Если б ты знал, как меня задолбал этот вопрос…
— Прости… Ну, а все-таки?
— Я и сама не понимаю до конца. Настолько не понимаю, что задала однажды папе вот этот самый вопрос: «па, а зачем я побрилась? Не знаешь?» Я думала, он будет смеяться, но он так посмотрел на меня, и потом говорит: «понимаешь, говорит, это нечто вроде ритуала. Это как инициация. Через это должна пройти каждая женщина. Ну, не совсем каждая, а каждая, в которой сидит настоящий женский черт. Каждая настоящая Ева, скажем так. Поэтому почти все известные актрисы и модели брили головы, иногда даже по нескольку раз». Дело в том, он говорит, что красота и чувственность — вещи родственные, но это не одно и то же. Волосы — это красота, защищенность, нежность, мягкость, а лысина — голая, неприкрытая чувственность. Это как крик. И вот иногда женщине, чтобы прочувствовать по-настоящему свое женское естество, нужно отказаться от красоты ради чувственности. Снять с себя вместе с волосами все сюси-пуси, все розовые сопли, и подставить обнаженную лысину всем ветрам…
— Мне кажется, я понимаю, — задумчиво говорил Алеша. — Волосы для женщины — это… ну, как подарок природы. Красота, нежность, беззащитность задаром. А иногда хочется как бы проверить себя: достойна ли ты? Можешь ли ты заработать себе это право — право на волосы?..
***
Сашка никогда не говорила с ним о его болезни, и даже не знала, как она называется. Главное было ясно и так.
Он был очень слаб. Уже давно — месяц, а может, и больше — он не вставал с кровати. У него было судно, с которым он управлялся сам. Он смирился с тем, что будет, и все его близкие, похоже, смирились с этим и поставили на нем крест.
Так было до нее. С ней стало иначе.
Вначале это было видно только в постели, где Сашка драконила Алешу так, что он превращался в возбужденного дьявола. В таком состоянии он мог запросто поднять ее и швырнуть в угол кровати, чтобы затрахать там до ссадин на лобке.
Потом она стала замечать кое-то и между трахами (они делали Это хоть и много, но не все время, конечно). Если его увлечь, как она подметила, сильными эмоциями, или лаской, или интересной темой для разговора, или чем-то еще — Алеша как будто забывал о своей слабости и вел себя, как обыкновенный парень. Длилось это, правда, недолго.
Чтобы проверить, Сашка переступила через себя и решилась на то, что раньше позволяла себе только в фантазиях.
— Сделай со мной… так, — она стала перед ним раком. (Сашка хотела сказать гораздо жестче, но не смогла.) — Давай… давай меня… — тужилась она, виляя бедрами. («Я делаю это ему во благо», твердила она себе.)
Алешу не пришлось просить дважды.
— Ыыыы, — ныла она под его ударами, а потом неожиданно для себя кончила, да так, что прокусила подушку.
В другой раз она разыгралась, дразня Алешу, сползла с кровати и выгнулась в углу комнаты. Алеша без каких-либо проблем подошел к ней и отделал ее так, что Сашка пережила самый жестокий и стыдный оргазм

Анечка теряет контроль

Незнакомка в чулках

Незабываемые два года. Часть 4